6. Привязываться к местам

Привязываться к местам, к вещам, а тем паче, к людям — затратно в первую очередь для души, которая, ей-богу, не так уж богата. Или, если быть точной, лишь совсем недавно стала хоть сколько-нибудь платежеспособной. Тут еще к самой себе за двадцать семь лет не привыкла, что уж говорить об окружении. Нет, конечно, можно привязаться к величественной, как алебастровые скалы, Мод. Как Диана ни сопротивлялась — сложилось. Пазлы совпали, и Мод оказалась рядом. Она регулярно ей звонит, узнает, как дела, как спала и чем питалась. И бесспорным был тот факт, что постороннему человеку, который даже говорит на чужом языке, подчас раскроешься больше, чем тому, что имеет право на безоговорочное доверие и признание. Родителям, например. Своей плоти и крови. Но иногда Диане казалось, что генетические связи лишь разъединяют ее… отдаляют от семьи. Потому что она точно такая же, как мать, как отец. И слишком вовлечена в то, что представляет из себя, в отличие от того, что представляют из себя окружающие. Артистическая звездность слилась в ней воедино с профессорской бескомпромиссностью. Осознанный эгоизм творческой мрази. То, что есть внутри самой себя, несомненно, важнее того, что есть снаружи.

Вот такая теория.

Весьма удобная для нее в ее положении, пусть Наташка и говорит, что это положение только в ее голове, и все давным-давно могло бы быть по-другому. И мама… мама утверждает то же, при этом забывая, что никто из них никогда не был и, даст бог, не будет в Дианкиной шкуре. Уродливой, опаленной шкуре, которую и видеть-то гадко, а уж трогать…

Диана содрогнулась, глядя на себя в зеркало, и, торопливо пристроив джинсы на вешалку, вскарабкалась в кресло. В целом, дрожь от самой себя ее уже не брала, но иногда накатывало, когда она начинала забывать, а потом вспоминала снова. В конце концов, восхищенные взгляды, сопровождавшие ее на улицах, способствовали забыванию. А зеркало — нет. Зеркало — честное.

В салоне было шумно. Ребята-мастера переговаривались между собой за дверью. Ее Руслан торчал над эскизом рядом, на табуретке. Слава богу, ее расположили в отдельном кабинете — нужно раздеваться разве что не догола, потому в общем зале никто ее не видел.

— Как тебя так угораздило? — спросил Русик, словно бы между прочим, как мог бы спросить попутчик с праздным интересом к человеку, который ему и интересен-то только из-за этих шрамов, на которые нельзя не обратить внимания.

— Несчастный случай, — отмахнулась Диана. Она всегда так отмахивалась, когда задавали вопросы, которые ей не нравились. — Оказалась в неправильное время в неправильном месте.

— Судя по площади, могло быть хуже.

— Обошлось.

— Зато живая. И задница у тебя что надо.

Ди кокетливо фыркнула и подкатила глаза. Конечно, ни слову не поверила. Но сделать вид, что комплимент попал в цель — святое. В конце концов, последние годы она не вылезала из спортзала ради той формы, что сейчас имеет. За годы лечения мышцы порядком ослабели, а родители лишь способствовали этому: нельзя, сиди, отдыхай, терпи, ешь. Бассейн два раза в неделю после разрешения врача ее привел в тонус, но его ей казалось катастрофически мало — она очень долго будто одержима была своим телом. Лишь недавно стало отпускать, но спорт уже вошел в привычку.

Пока человек испытывает боль — он знает, что он жив. Ди только так и определяла это от операции к операции. Потом, когда боли уже не стало, запуталась. Забыла, как это, когда не болит. Оно истерлось из памяти, жизнь вошла в фазу механики, она сама больше не удивлялась каждому следующему вздоху. А воспоминания о боли ушли в небытие.

«Но я все еще тут», — напоминала она себе. И искала тому подтверждений.

Ей сказали: в целом, ты здорова и можешь вести тот образ жизни, который хочешь вести. Это «в целом» — ее и прикончило. Нет более неподходящего слова для поддержки, чем это единственное. Потому что в том смысле, какой был ей важнее всего, — она до конца никогда не оправится. Она не станет играть на сцене. Она едва ли найдет человека, который, раздев ее, не ужаснется. Она даже на пляж сходить открыто не может!

Только и радости, что «в целом здорова».

Но это чувство, когда больно, все еще оставалось маячком, определяющим ее присутствие здесь, в этой шкуре. Пусть искореженной, но ее собственной шкуре.

Сейчас по этой шкуре водили иглой, оставляя рисунок. Наполняя контуры цветом. Закрывая навсегда то, что сделалось с ее кожей. Олька верила, что это заставит ее перевернуть страницу. Ди — нет.

Она провела в салоне шесть часов и ехала домой, переполошенная, взвинченная. И совсем не уставшая. Саднило лишь самую малость. Едва заметно. Работы, по оценке Руслана, оставалось еще на три сеанса. А значит, еще месяца полтора. Еще полтора месяца здесь.

Улица. Двор. Дом.

Подъезд, в котором вкрутили лампочку. Теперь он был освещен и, видимо, по разумению жильцов, электрический свет должен отгонять мысли, неизбежно набегающие при входе — о том, как тут все было залито кровью. Нужно поужинать, но аппетита нет. Немного зудела кожа от свежих татуировок, скрытых сейчас пленкой.

«Помнишь, да? Главное — не чесать», — напомнил напоследок Русик. Она кивнула и выпорхнула на улицу. А чесалось, между тем, неслабо, несмотря на некоторую утрату чувствительности, — руки так и тянулись к заднице и ногам.

И весь оставшийся вечер Диана мучительно сидела над книгой, продумывая детали, которые никак не выстраивались в ровный ряд. Все определялось вспышками, клочками, фрагментами. И при таком раскладе далеко не уедешь. Диана бесилась. Переключалась на соцсети. Там работы тоже непочатый край — но это уже работа по собственной дурости.

А потом в дверь позвонили.

Просто так — взяли и позвонили, наплевав на то, что времени уже почти девять часов, а за окном сумерки сменились темнотой. Лучшее время — когда с ее девятого этажа весь город кажется совсем иным, чем у его подножия. Но кто там взобрался на ее вершину, когда она не приглашала, — еще вопрос.

Несколько секунд Диана втыкала в монитор, надеясь, что звонок не повторится. Но он все-таки прозвучал еще раз. Настойчивее. Ди крякнула и встала с дивана.

Включила свет в прихожей. Негромко буркнула:

— Кто?

А в ответ, приглушенно, но достаточно внятно отчеканили:

— Майор Темиров! Открывайте!

Ди ойкнула и щелкнула замком.

За дверью и правда был он. Во всей, так сказать, красе. Высоченный, широкоплечий, улыбающийся от уха до уха. В расстегнутой фланелевой клетчатой рубашке поверх обычной белой футболки, в джинсах, со слегка всклокоченными волосами — не иначе ветром потрепало. Стоял, опершись обеими руками о наличники по обе стороны двери, и внимательно оглядывал ее. Диану Борисовну.

— Привет, — выдал Темиров.

— Привет, — механически ответила она и тут же одернула себя: — Что-то случилось?

— А что? Обязательно что-то должно случиться?

— Для того, чтобы явиться просто так — поздновато, не находите? Значит, что-то должно было случиться.

— Ну ладно. Убедила. Случилось. Мне нудно, и я созрел поговорить. Пошли кофе пить.

Диана чуть не подпрыгнула вместе с дверной ручкой, которую все еще сжимала в руках, от такого внезапного предложения, но усилием воли заставила себя стоять на месте.

— Николай Ильич, вы на часы смотрели? Какой еще кофе?

— Не хочешь кофе — будет чай. «Шу-шу» до десяти работает, еще успеваем. Ну и нам не по пять лет, чтобы ложиться в восемь. Я ведь не разбудил?

— Нет.

— Ну и отлично, пошли.

— Видеть вас третий день подряд — перебор уже, — проворчала Ди.

— Ты сама сказала, что завтракаешь исключительно дома, и я даже готов согласиться с тем, что завтрак — это практически интимное действо, к нему посторонние не допускаются. Но вечером воскресенья в хате сидеть — почти неприлично.

— Ты знаешь, что у тебя слишком странные суждения для человека, которому завтра на работу? — сдалась она — дистанцию соблюдать при таком напоре не получалось.

— А ты — производишь впечатление слишком умной для блондинки.

Диана рассмеялась. Негромко. Еще не хватало, чтобы весь подъезд слышал. Но, в противовес ему опершись свободной рукой о лутку со своей стороны порога, проговорила:

— Ок. Десять минут. И ждешь меня во дворе.

— И то хлеб! — заявил он в ответ и развернулся к лифтам. А Ди несколько секунд еще смотрела ему в спину. Как это он так ее раскрутил? Впрочем, ответ напрашивался сам с собой. С этим майором ей и правда было весело. Не показалось. И что угодно лучше, чем сидеть сычом.

На улице она показалась ровно через четверть часа просто из соображений вредности — в конце концов, женщину положено ожидать немного больше обещанного, иначе что это за женщина? Может быть, во всех прочих смыслах Ди и считалась как бы бракованной, но точно не в этом. За пять минут можно подкрасить губы и пару раз провести тушью по ресницам, чем она и воспользовалась.

Ник при виде нее даже слегка присвистнул. Стоял на крыльце, подпирая задницей перила и уткнувшись в телефон, а когда подъездная тяжелая дверь с характерным писком раскрылась, а Диана Борисовна явилась пред его очи, то эти самые очи от нее совершенно невозможно оказалось отвести. На ней было что-то совершенно воздушное, из тонкого голубого шелка, и на плечи повязан легкий свободный свитер с объемными рукавами — как раз для нынешнего предлетнего вечера. Укутаться можно как в шаль. И в таком облике она снова показалась ему существом не из этого мира. Не из его мира. Это и бесило, и восхищало одновременно.

— А планировал просто поговорить… — с мнимым разочарованием протянул Темиров, когда обрел дар речи.

— Передумал? — приподняла она бровь.

— Допустил мысль, что ухаживать — целесообразнее.

— Неправильная мысль. Думай другую.

— Как скажешь.

Согласиться на полной механике в данном случае было проще, чем вдумываться, что несешь по бессознанке. Собственно, несло и Темирова, словно бы он подошел к какому-то рубежу, на котором начинали отказывать тормоза, и жизнь рвалась прямо вперед, подпрыгивая на кочках. И впереди Ник ни черта не видел — темнота полнейшая. Даже если там окажется глухая стена, вряд ли он сможет с этим что-то сделать. И он не понимал, откуда это стрёмное чувство. В ее двор его затянули не иначе черти. А может, это попытка за что-нибудь зацепиться.

Они зашли в «Шу-шу», бросавшее мягкие неоновые блики на двор. Удобно иметь под боком такое заведение. Заведению удобно тоже. По столичным меркам аренда здесь стоила почти копейки, а статус «крафтовой кондитерской» был неукоснительно оправдан: они сотрудничали с несколькими кофейнями, обеспечивая их десертами, каких нельзя было достать больше нигде в городе. Но и о себе не забывали — здесь было почти по-семейному уютно. Бариста — сестра хозяйки. Хозяйка и муж — кондитеры. Кухня их располагалась где-то за стенкой крошечной, на три столика и один подоконник, комнатки.

Пока Ник торчал у кассы, Диана с ногами забралась на этот самый подоконник и накинула на ступни плед. Про зуд и жжение не забывалось, те напоминали о себе некоторым дискомфортом, но вряд ли это может испортить вечер.

— Мы закрываемся через сорок минут, — подала голос девушка, когда Ник уже подхватил поднос с заказом и направился к Ди.

— Управимся, — отмахнулся он и, дойдя до Дианы, сунул ей в руки чашку с травяным чаем и ее бумажный пакет с пирогом. А после плюхнулся напротив — в кресло. Так она оказалась немного выше него, и ему приходилось чуть задирать голову, чтобы смотреть на нее. Но это вышло занимательно. В окне — она вообще нереальная.

— Ну? — подала голос «нереальная», напоминая о том, что реальность вообще штука условная.

— Замерзла? — он махнул на ее укрытые ноги.

— Люблю тепло. А у тебя сорок минут, ты слышал?

— Ну вот и пей чай. Я тоже буду.

— Николай Ильич, совесть имей!

— Ник.

— Вот так резко?

— В крайнем случае Коля.

— Тебе не идет. Мягко слишком.

— Как скажешь. Что там твой этот… как его… который наше совместное детище?

— Музалёв?

— Точно!

— Господи, ты даже не помнишь его фамилию… — деланно ужаснулась Ди.

— Ну это у тебя он — совместное, а у меня он попытка уклониться от алиментов.

— Как партнер — ты ненадежен.

— Ну это как сказать. Я не вру, по крайней мере. Так что там с бомжом?

— Хочу узнать, что нужно, чтобы организовать похороны, если не отыщу родственников.

Ник поперхнулся чаем.

Закашлялся.

Глядел на нее, как на блаженную.

А ей по-прежнему было весело. Она разглядывала его физиономию, исказившуюся от кашля, и искренно забавлялась, наблюдая, как он покраснел и пошел пятнами. Когда его отпустило и он попытался отдышаться, добила короткой репликой:

— Шучу. Но узнать все же надо, не собака же он.

— Кому надо? Тебе? — глуховатым скрипящим голосом уточнил Ник.

— Мне — нет. Но у меня есть возможность оплатить. Если, конечно, в морге позволят.

— У тебя вообще с головой как? Ты давно там… проверялась?

— Лет пять назад… если честно, не помню. Давно. И это совсем не интересно. Интересно, какого черта я тут делаю, — заявила она и поднесла к губам чашку. Та была еще горячей, но Ди любила горячий чай, чтобы чуть прохладнее лавы в преисподней. Еще любила черный, а не травяной, но зачем капризничать, когда это не к месту.

— Отдыхаешь, — пожал плечами Ник. — Мне кажется, этого достаточно. Провести приятный вечер в компании…

— У меня достаточно компании и помимо тебя. Прямо сейчас ждет в Фейсбуке. Я со вчера письма рассылала всем подряд Музалёвым, у кого личка не заблочена. Сегодня планировала взяться за Инсту.

— Ты это тоже шутишь или серьезно?

Ди открыто улыбнулась и нырнула рукой в карман. Через минуту протянула ему телефон. Тридцать два входящих сообщения. Пока тридцать два. Пришлось еще с утра отключить звук, и пока Русик разукрашивал ей жопу, она усердно отвечала на все «здравствуйте, не знаю» банальным «спасибо за ответ». Еще парочку непристойных предложений просто проигнорировала. И это ей ума хватило рассылку делать с левой страницы. Потому что получить письмо счастья от Дианы Белозёрской — ну сильно круто. Да и рискованно — мало ли кто скажет, дескать, да, знаем такого, просто чтобы пообщаться со знаменитостью.

— Отвечают, как ты понимаешь, не все, — пожала она плечами. — Но родственники пока не найдены. Я не унываю. Ищу дальше.

— Скажи мне честно — тебе совсем нечем заняться?

— Я книгу пишу. Мне материал нужен, и желательно — что-то реальное, что сама видела.

— А! Ну да! Ты ж писательница! Чего пишешь хоть?

— Пока сама не понимаю.

— И публикации есть?

— Ну так… кое-что, — пробурчала она и усмехнулась. — До вершины Олимпа мне пока далеко.

— Самокритичность — это плюс для женщины.

— Если бы тебя услышала моя мама, она бы задала закономерный для нее вопрос: почему это?

— А кто там у нас мама?

— У тебя не знаю. А у меня — актриса.

— Слушай, да ты, походу, совсем пропащая. По земле ходить не пробовала?

— Зачем?

— А-а… — протянул Ник и замолчал. Из тысяч мыслей, одновременно порхавших по городу вокруг людей, он неожиданно поймал самую неподходящую именно сейчас: ему жутко, просто до хруста суставов, хочется ее поцеловать. Он не любил целоваться. Бабы всегда перебивались парой торопливых клевков в губы, и он приступал к основной программе. Некоторые даже шутливо ворчали, отмечая, что он чурбан, недооценивающий искусство поцелуя. Марианна, например, подкалывала его по этому поводу регулярно: «Если бы ты вздумал целоваться, я бы, наверное, от неожиданности кончила».

А сейчас… ему хотелось узнать вкус… запах… какие на ощупь все эти трещинки…

Он все еще считал, что на него нашла несусветная блажь. И нынешний вечер — последствие нашедшего. Проработав весь выходной день, разве что не в отделении, взвешивая все за и против дальнейшего плана, просчитывая возможные ответные ходы Русаковых, он сам не понял, почему невыносимо оставаться дома и одному. Потянуло наружу. На улицу. На выход.

И ноги сами понесли его туда, куда он не ожидал, но что привело его в эту минуту, в которой оказалось, что губы Дианы Белозёрской — единственные, которые ему захотелось целовать… пробовать… исследовать миллиметр за миллиметром.

Чувствуя невозможность молчать и дальше, он не то чтобы суетливо, но довольно резко откусил свой кусок пирога, прожевал его, глядя на задумчивый профиль девушки напротив, выше его уровня глаз. И наконец заговорил:

— Мне нужен совет.

— От меня?

— Да. У меня в руках неопровержимое доказательство вины одного ублюдка. Вины в убийстве… Но шансов, что его посадят — мало. Слишком высоко сидит. И мне… надо… принять какое-то решение.

— Пускать это в ход или нет?

— Именно. Потому что тогда путей отступления уже не будет, и я пойду до конца.

— И это ты мне говоришь? Про решения? Какое может быть решение в том, что составляет твою работу? Ты ж полицейский. Следак.

— Которого сотрут в порошок первым, если я хоть рыпнусь.

— Тогда о чем ты меня спрашиваешь? И почему меня?

— Потому что ты за свой счет хоронишь бомжей и ищешь их родственников? — предположил Ник. — В моем окружении больше таких уникалов нет.

— Да, я эксклюзивчик, — хмыкнула Ди. — Но если ты пришел за советом ко мне, вот такой уникальной с твоей точки зрения, а не к своим наверняка куда более… практичным коллегам или друзьям… то, наверное, ты уже принял решение. И, наверное, для тебя оно правильное.

— Думаешь?

— Я не очень хорошо разбираюсь в людях, но наблюдать умею. С самого детства.

— И что ты видишь?

— Что ты тоже странный индивид. Задаешься вопросами, которые, возможно, не готов себе позволить. Тебе не по карману эти вопросы.

— Чепуха! Если у меня выгорит, то мне грозит множество плюшек, от которых человек в своем уме не откажется. Так что это все не по любви, а из расчета.

— А если не выгорит?

— А если не выгорит — закопают.

— Выбор — не ахти.

— Вообще не ахти.

— Тогда благословляю на честность, — тихонько рассмеялась Диана, снова уткнулась в свою чашку, и Ник подумал: хорошо, что вышел. Хорошо, что выбрался из дому. Иначе этого вечера не случилось бы, а ему определенно такого не хотелось.

Он снова заскользил по ней взглядом. От ног, укрытых пледом, к лицу. Глупость какая — писательница. Может, блогерша? Инстаграм-модель? Это наверняка подошло бы ей куда больше. Но кто его знает, что там в том мире, куда он ни разу не заглядывал, но из которого она родом. Диана задумчиво улыбалась и, сидя в профиль к нему, периодически поглядывала в окно. Чай в ее руках, должно быть, уже остыл, но она продолжала сжимать ладошками чашку. Светлые локоны лежали на плечах сейчас волосок к волоску. Интересно — свои такие? Или красит?

А потом он наткнулся на нее. Пепельно-белую тонкую прядку, идущую откуда-то из макушки. Она его и озадачила. Из общего светлого цвета выбилось. И защитное стекло, за которым она пряталась, так чтобы ее не коснулось даже его дыхание, пошло мелкими трещинками, которых он тогда еще даже не успел осознать. Ему хотелось дотронуться до ее головы. Дотронуться до шелка волос, провести по нему пальцами. И наверное, только расстояние, стол между ними, подоконник, на котором она все еще сидела, не давали ему натворить глупостей на ровном месте.

Они пробыли в «Шу-шу» еще некоторое время, пока девочка-бариста не подошла к ним и не проговорила, извиняясь, что часы работы истекли. Нужно было возвращаться. А что там возвращаться?

Ей — минуты до ее подъезда. Ему — всего-то через дорогу и в проулок. Из его окна видны ее окна. Они, каждый, на своей вершине.

Ник довел ее до крыльца. Рук они друг другу на прощанье не протягивали. Спонтанный вечер и закончился так же спонтанно. Диана остановилась на лестнице, обернулась к нему и проговорила:

— А телефон мой у тебя есть?

— В деле Музалёва есть.

— И если что-то станет известно…

— Я тебе сообщу.

— Хорошо.

— А если тебе…

— А у меня твоего номера нет, — фыркнула она и взбежала на самый верх крыльца. И Ник снова задрал голову, провожая ее взглядом. Смотреть на нее снизу-вверх ему нравилось. Впервые нравилось. И чувство, когда хочется стоять смирно при ней — тоже. Королева же.

Королева, которую невозможно не задирать. Как сейчас, когда он самонадеянно спрашивает:

— Дать?

— А ты слишком навязчивый, Николай Ильич. Сам найдешься!

И с этими словами Диана снова скрылась в подъезде.

Кажется, он и домой шел, затаив дыхание, чтобы не выдохнуть волшебство их вечера. И лишь оказавшись в квартире, позволил себе на полную грудную клетку втянуть носом воздух, который не был и вполовину таким же, как в ее присутствии.

Странная она или необыкновенная? Этого он не знал. Но ему вдруг подумалось, что Диана права. Он и сам рядом с ней становится каким-то другим. Нежданное открытие в его тридцать четыре года, когда кажется, что про себя уже знаешь все и удивляться нечему.