28. Лев посреди прайда

Сложно не замечать того, кто на порядок выше всех присутствующих в зале. Сложно не замечать того, кто посреди ее, в основном, женской аудитории представляет собой немногочисленных мужчин. Его возраста — так вообще редкость. Лев посреди прайда. Господи, даже мастью похож.

Что Ник в кафе, она поняла еще до того, как вошла. Вдох. Мужской затылок виднеется в дверном проеме. Выдох. Раньше стригся короче. Или отросло?

— Все хорошо, Диана Борисовна?

— Да, прекрасно. Лена, поставьте, мне, пожалуйста, воду на столик. Я сейчас.

Она сунула администратору свою бутылку и в секунду прошмыгнула к мусорке на углу кирпичного здания — по официальной версии выбросить салфетки, а на самом деле — чтобы, если вдруг Темиров обернется, то ее не заметил. А то она как на ладони тут. Ей бы всего несколько секунд, отдышаться. Кажется, упало давление. Если бы не нужно было немедленно вернуться и войти, она бы вынуждена была констатировать, что на грани того, чтобы грохнуться в обморок от этого резкого перепада.

А так приходится считать до двадцати. И думать о том, что это как первый раз выйти на сцену. Волнение есть всегда, но самый первый раз ни с чем не сравнить.

Когда шагала мимо под аплодисменты присутствующих и широко улыбалась своей фирменной улыбкой, то ног не чувствовала. Головы в его сторону не повернула. Она вообще решила в тот угол не смотреть, потому что иначе не сможет и слова сказать. Но все-таки один взгляд, самый первый, мимолетный, из-под ресниц, себе позволила. А после для верности пересчитала еще и одинаковые шары под потолком, горевшие мягким теплым светом.

Ба-бах-ба-бах-ба-бах.

— Здравствуйте, друзья, — раздался ее ровный голос, который, Диана знала, обычно очень приятно слушать. В начале года она озвучила героиню в мультфильме. Мама утверждала, что вышло великолепно. — Рада всех вас видеть. Мне всегда не хватает живого контакта, и кажется, что каждый из вас здесь за этим же. Наверное, потому мы и собираемся. И здорово, что такие встречи носят терапевтический эффект. Прежде всего, должна отметить, что сегодня культура тесно переплетается с волонтерством и многие процессы в обществе, так или иначе, связаны с необходимостью людям держаться людей. Наше благополучие условно, если чему меня жизнь и научила, то это тому, что его легко потерять. И именно неравнодушие окружающих подчас играет решающую роль в том, чтобы помочь человеку, сбившемуся с пути. Для меня большая честь быть частью этого процесса. Все средства, вырученные сегодня, будут переданы фонду «Помощь от Кота». Это молодые ребята, такие же, как мы с вами, взявшие на себя заботу о женщинах и детях, столкнувшихся с домашним насилием и оказавшихся в трудных жизненных обстоятельствах. Мы будем рады любому вашему участию… А поскольку, в первую очередь, сегодня мы говорим о моем творчестве, то я с большой радостью отвечу на ваши вопросы. Но начать хочу с того, что прочитаю свой любимый отрывок из «Клина». Думаю, никто не будет возражать, да?

Ди снова обворожительно улыбнулась и обвела глазами зал. После открыла книгу на первой попавшейся странице — пофигу что читать. Это тоже была уловка, чтобы дать себе время хотя бы немного очухаться. Ей казалось, что у нее и щеки горели бы, если бы она не контролировала все, вплоть до сердечного ритма.

Он хорошо выглядел. Ей показалось, что крупнее, чем был. Но, может быть, она просто отвыкла. Не просто же так раньше сравнивала его с богатырем. Волосы действительно отросли. Два года назад были немного короче, а теперь слегка завивались. Ему нереально шла рубашка глубокого серого цвета — от нее делались ярче глаза. А на запястьях — часы и несколько браслетов из кожаных шнурков. Она разглядела, потому что он как раз поднял к губам прозрачную чашку. Капучино. И наверняка килограмма полтора сахара. Ник всегда любил сладкое. Странно, что не толстеет совсем.

Чем сгоняешь, м-м? Ник?

А еще она успела отстраненно подумать: как хорошо, что волосы завила. Темирову нравилось, когда у нее локоны. Или она присочинила? Или забыла? Отчаянно хотелось взглянуть на себя в зеркало. Убедиться, что выглядит идеально. По всему — должна была. На ней сегодня молочное вязаное платье в пол, черная косуха и черные казаки с бронзовыми заклепками. Из украшений — только массивные золотистые серьги с амазонитом и лунным камнем от Кейт Хайнс девяностых годов. Господи, пусть бы ему понравилось хотя бы визуально. А дальше она сама как-нибудь.

Он же пришел. Она уже и не думала, что придет хоть когда-то, а он — здесь. Зачем? Для чего? Чего хочет? Или ничего не хочет? А она чего хочет?

Нет. Не сейчас. Если сейчас начать строить догадки, то всю эту встречу не продержится.

И велев рукам не дрожать, она подняла глаза к зрителям и снова улыбнулась, не глядя в тот угол, где ее пожирал своим серым взглядом Темиров. Что ж. Наверное, все-таки нравится. Черт на него, пусть отсиживается за вазонами. Она не будет его обнаруживать.

Что он прочитал ее книгу, она поняла уже позже. Где-то среди вопросов и ответов аудитории. Диана никогда не рассчитывала, что прочитает, не настолько она была самоуверенной. Но иных причин просто не видела, иначе бы не снизошел.

Время тянулось бесконечно. Маялась. До безобразия хотела сымпровизировать, схалтурить, сделать что угодно, чтобы всех их прогнать, прогнать телевизионщиков, прогнать блогеров — и остаться один на один. Но отработала она оговоренные два часа, как и обещала. Отвечала, рассказывала, шутила, подписывала книги, оставляла короткие пожелания, фотографировалась, напоминала о том, что не бывает маленьких донатов и иногда двадцатка может спасти человеческую жизнь. И все силы прикладывала к тому, чтобы выглядеть расслабленной, тогда как за этими проклятыми вазонами маячил ее человек.

Он вырос перед ней неожиданно посреди всей этой кутерьмы. Просто встал во весь рост, когда она передавала какой-то девчонке с темно-вишневыми губами и черными стрелками подписанную книгу. И протянул ей свой экземпляр «Клина». Она успела вскинуть на него глаза, ошалеть от близости и безмятежно улыбнуться, как улыбнулась бы кому угодно в кинокофейне.

— А мне автограф оставите? — пробасил его сочный, густой, идущий из мощной грудной клетки голос.

— Конечно же, давайте, — пропела она, в отличие от него, поверхностным, легким, рождающимся на выдохе тембром и потянулась за томиком.

Разряд тока между их пальцами был моментален. Почувствовали оба.

— Простите, платье шерстяное, — сообщила Белозёрская, как ни в чем не бывало. Размашистый росчерк: Dбб. И с невозможной отвагой глаза в глаза: — Купили или украли?

— Я традиционалист, — точно так же, как и Ди. А после лишь самую малость иначе: — Долго еще?

— Почти все, — выпалила она быстро, слишком быстро. И теперь как будто с надеждой: — Дождешься?

Сказать ей, что она ждала куда дольше, он так и не решился. Просто кивнул и вернулся на свое место. А Диане пришлось стоять там дальше с приклеенной улыбкой. И еще и два комментария журналистам дать. Затягивалось, и сильнее всего на свете она боялась, что он все же уйдет.

Часы на ее запястье демонстрировали десять минут девятого. Над баром кофейни — пятнадцать. Диана не знала, которым верить. Она наконец попрощалась, пообнималась с какими-то девчонками и направилась к выходу. Кто-то выходил вместе с ней. Кто-то остался в кафе. Говорить здесь было невозможно, покоя бы им не дали. Решили бы, что банкет продолжается. Но куда сейчас идти — она не представляла. Каша в голове. Направил их Ник, вышедший сразу за ней, она снова физически ощутила, как он толкает стеклянную дверь за ее спиной и оказывается плечом к плечу.

— Тут через дорогу ресторанчик итальянский. Я там не был, но…

Ди замерла с закрытыми глазами у бордюра.

— Что?

— Слушаю твой голос. Отвыкла.

— Ясно.

И решительно, уже на нее не глядя, ломанулся к зебре. Она выдохнула и своими обычными корявыми рывками — за ним. До него дошло не сразу, а лишь когда она вновь оказалась достаточно близко. И снова секунду пялились друг на друга глаза в глаза. А после он взял ее за руку, чтобы переходить дорогу.

Так они и входили в зал ресторана с незамысловатым и не оставляющим никаких сомнений названием «Италия». Устроились у окна. Сняли верхнюю одежду. Официантка принесла меню. Они же, не глядя, попросили только чайник чаю и что-то к чаю. «Что угодно, главное, сладкое», — улыбнулась Диана, глядя не на девушку в фирменном переднике, а на Темирова: помню.

И это ее «помню» долбило его по темени.

— Ты очень хорошо выглядишь, — выдал он среди всего.

— Спасибо. Ты тоже.

— И ты очень интересной там была.

— Вряд ли на таких мероприятиях можно изобрести велосипед.

— Я подумал, что о твоей писательской жизни знал только то, что ты пишешь в любой позе и в любом состоянии, в любое время суток, как застало, хоть вверх ногами. А вот этого внешнего лоска совсем не застал.

— Такое бывает не часто, Ник, вот и не застал, — уголки ее губ чуть приподнялись, однако почему-то это не читалось как улыбка. — Но спасибо тебе, что пришел.

— Я прочитал.

— Я догадалась. И что скажешь?

— Что ты зараза, Ди.

Тут она рассмеялась. Тоже как-то невесело. Пронзительно. И спрятала больной взгляд под ресницами.

— У меня не было выхода, — негромко произнесла она. — Знаешь, когда оно льется, то это невозможно остановить. Как ты сам сказал — в любом состоянии, хоть вверх ногами. Если бы я этого не написала, меня бы порвало. Мне нужно было все это рассказать.

— Мне рассказать?

— Тебе.

Но такой возможности ей не представилось. Потому что он глядел на нее у ворот колонии так, будто ее там не было. Не ей его упрекать, она бы и не посмела. Потому вместо того, чтобы как-то развивать тему, она спросила:

— Как ты? Я знаю, что на работе восстановился. Проблем не было?

— Не настолько серьезные, чтобы сдаться.

— Я волновалась, как ты вернешься в тот же коллектив.

— Его почистили.

Она кивнула. На стол подали пирожные арагоста.

«Фирменный десерт», — проворковала официантка.

— У меня тоже все хорошо, — смело заявила Диана под стук ее удаляющихся каблуков. — В апреле выйдет «Царевна-жаба», мультфильм, наши делали. Может, видел билборды? Если интересно, глянь. Он смешной. И я там озвучивала Царевну.

— Серьезно? — вскинул он брови.

— Ага. Первая роль, — рассмеялась она.

— Ты и дубляж?

— В этом есть что-то невероятное, да? И, наверное, мистическое. Она шкурку сбрасывает, мне актуально. Мечты сбываются не так, как думалось, и вообще… я настолько долго не верила, что смогу в чем-то подобном реализоваться… как актриса… что даже не рискнула делиться всем этим в соцсетях. Решила дождаться премьеры. Какой-то суеверный страх был, хотя ты же знаешь, насколько я бываю прагматиком.

— Диан, я пришел, потому что хотел сказать тебе…

Ба-бах.

Она сглотнула и посмотрела ему прямо в лицо.

— … что ты не держишь на меня зла. Я знаю. Ты никогда не держал, ты не тот человек, который будет держать зло в себе. Это я тот, я держала… растила и множила. И если ты хочешь добавить слова благодарности, то это вообще будет лишним. Благодарят обычно тех, кто сделал добро, а я только исправляла, как могла.

Она задохнулась и замолчала, будто смелость ее покинула. Ник взгляда от нее не отрывал. Нет, это не про смелость. Его самого колотило. Самому бы договорить.

— Дело не в том, что ты считаешь, что предала. И не в том, что, как в «Клине» написано — трижды отреклась. Дело в том, что ты мне даже слова сказать не дала.

— И что бы ты сказал?

— Что взял те деньги.

— Я знаю. И я это все не потому, что засомневалась, взял ли…

— Тш-ш-ш, — перебил Ник. Разве что палец к ее губам не приложил, едва удержался. Тактильное было совсем ни к чему, иначе как говорить? А ей как слушать? — Я взял деньги, которые заплатил муж женщины, которая подстроила пожар. Я не помню ни их имен, ни их лиц. Я с ними вообще не общался. Я настолько забыл, что даже когда ты рассказывала, не смог сопоставить. Мне тогда было лет двадцать пять, я только недавно пришел в органы и был зеленый совсем. Что это поджог — там и думать было не надо. Так легко ничего не загорается. Если бы дело начали крутить дальше, если бы специалистам дали работать, то экспертиза бы показала, что конкретно и чем было обработано. И того, кто спичку поднес, наверняка бы нашли. Ничего замысловатого, все это дело техники. Протокол я составил, понятые подписали, группа работала… но я тогда сам не понял, что меня очень быстро обошли и в некотором смысле удерживали в стороне. А когда Галдырь вызвал на разговор, то он уже все решил, оставались только бумаги, а мне опыта не хватило понять вовремя. Короче, он попросил отмотать назад и сказал, что надо оформить как несчастный случай, неосторожное обращение с легковоспламеняющимися… чтобы никакого криминала не пришили, бытовуха. Я сначала на дыбы встал, но моей брони тогда не хватало держаться, я ее еще не нарастил. Галдырь долго рассказывал какую-то дичь. Про то, как бабы мужика не поделили, что жена любовницу припугнуть хотела, и уж точно вредить по-настоящему не думала, что девочка пострадавшая живая осталась, что вопрос этот стороны хотят полюбовно решить и никто ни к кому не в претензии. По-человечески. Ну и всем будет выплачена компенсация. А потом он озвучил сумму компенсации лично мне, чтоб не ерепенился. Знаешь, я таких денег до этого в руках ни разу не держал, мне и сейчас как-то звучит увесисто. Соблазн, блин… Ну и согласился. Даже ничего переписывать не пришлось. Все уже было готово, Галдырь лично оформлял. И с экспертизой лично решил. К вечеру того же дня я получил эти чертовы деньги. Вот и вся история.

Он замолчал. И только тогда понял, что все это время смотрел не на саму Диану, а куда-то в сторону. Лишь бы не в лицо. Но и она на него уже не смотрела. Ее взгляд был направлен в огромную витрину ресторана. Когда она поняла, что его голос больше не звучит, то так же, не поворачивая к нему головы, спросила:

— А сколько там было?

— Что?

— Денег сколько было?

— Шесть тысяч зеленых. Пошли в счет первого взноса за квартиру, в которой я живу.

Ди горько ухмыльнулась.

— А Матвей заплатил двадцать. Хорошо тебя нахлобучили, Николай Ильич. Твой Галдырь себе оставил больше, чем тебе отдал.

— Ну вот не умею я нормально взятки брать.

— У тебя много других талантов. Ты не ходишь локомотивом по жизням других.

— Мне всегда нравилось, как ты формулируешь.

— Тогда ты не мог не оценить того места в «Клине», где говорится о том, каких изменений претерпевают люди с годами.

— Диан…

— Не перебивай, моя очередь. Ты знаешь, Коль, я очень хотела сказать тебе это в глаза, еще сразу. Но потом поняла, что ты прав и для тебя будет лучше, если я не буду пытаться. У тебя еще не зализаны были раны, честь и достоинство от грязи не отряхнуты. А я лезла… В общем, я еще тогда, когда ждала тебя у колонии, сообразила, что вообще не стоило мозолить глаза, но уж как вышло. Прости… Мне тогда казалось, что однажды ты все-таки захочешь поговорить. Ну хотя бы точку поставить, не знаю… А когда дошло, то выхода уже не оставалось, мне надо было как-то просто выплеснуть свои мысли, и так получился «Клин».

— Ты говорила что-то про изменения?

— Да. Все очень просто. Понимаешь… я тебе все про себя рассказала, потому что очень сильно тебе верила, как никому на свете до тебя. Иначе бы сбежала еще до того, как мы дошли до конца. А потом оказалось, что именно тебе верить было нельзя, потому что ты способен продать человека. Это было как… как удар топором по затылку. Когда ты находишься в комнате один на один с кем-то родным. Но со временем оказалось, что это я человек с топором, а не ты. Потому что я судила тебя за поступок, который ты совершил много лет назад, не зная меня. В момент, когда я судила тебя, ты боролся за справедливость для убитой женщины, которой тоже не знал. А значит, я судила не тебя. У любого преступления есть срок давности именно по этой причине — существует риск наказать совсем другого человека, чем того, кто совершил проступок. Одновременно с этим я… что тогда совершала каждый день подлость по отношению к людям, которых знала, что спустя много лет… совершила подлость по отношению к тебе, которого я… любила. И знала. Мне было настолько больно, что я даже не задумалась, какое зло творю. Именно я, а не ты. Ты… ты просто поставил подпись. Ты подлости не совершал, не предавал, не причинял мне физического вреда. А я тебя едва не убила. Это у меня был топор.

— Ты преувеличиваешь.

Нет, она не преувеличивала. Она была уверена. Если бы Нику пришлось отсидеть весь срок, если бы она не смогла спасти тогда его репутацию, то его жизнь была бы загублена. Мент на зоне. За изнасилование. Не жилец.

Но спорить ей не хотелось, потому она просто улыбнулась ему и коротко добавила:

— По сравнению с тем, что я с молодости творила, все эти мои порывы помочь кому-то… не более, чем хобби. К милосердию отношения не имеет.

— Не надо этого делать.

— Чего?

— Заниматься самоуничижением. Тебе оно совершенно не к лицу.

К лицу ей были его объятия. Но она и сама понимала, к чему все идет. Этот разговор будет единственным. Темирову стоило немалых усилий вообще на него решиться. Именно по той же причине, за которую она его ценила: совесть. Его совесть ее и приговорила.

Впрочем, еще утром у нее и этого не было. Определенно, нынешний вечер попадет в шкатулку с самыми сокровенными воспоминаниями.

— Поверь, до этого мне далеко, — рассмеялась Диана. — Не то, чтобы я гордилась, но без меня твоего Русакова не посадили бы.

— Я это ценю, — деланно поклонился он. — Но виноваты и правы мы с тобой одинаково. У тебя это тоже было в книге. Я потому не мог заставить себя встретиться раньше. В итоге всегда натыкался на себя как первопричину. А потому закопай топор и забудь о том, что он был.

Она кивнула. И невпопад спросила:

— Ты с Мишей общаешься?

— Редко.

— Без него я могла не вывезти.

— Я знаю. Как ты вообще на все это решилась? У мужиков нервы сдают.

— Брала пример с одного копа. Совершенно отбитого.

От ее смеха у него будто все нутро сжалось. Надо было с этим заканчивать. А он не знал, как. Впрочем, она по-прежнему была наблюдательна.

— Если хочешь ехать, поезжай, Ник. Ты усталым выглядишь.

— Да дежурил сутки. Днем толком не отоспался, — это прозвучало почти с облегчением. Слышать ей было больно, но она улыбнулась еще шире — в конце концов, столько времени прошло. Он не обязан ее любить, даже если ей этого безумно хочется.

— Ну вот и дуй домой. А я еще посижу. Слопаю твою арагосту.

— Эй, я ее с собой заберу.

Потом была возня с чеком.

Она позволила ему оплатить весь заказ. И физически ощущала, как сильно он хочет свалить поскорее. Улыбалась и подшучивала, когда ему упаковывали десерт. Но все же держать покерфейс до конца не смогла. Когда Темиров уже набрасывал куртку, она негромко его позвала:

— Коль.

— А? — застыл он. Потому что понимал: она совершенно как-то по-своему интерпретирует вообще все, что происходит. Иначе, чем он.

— Спасибо, что все-таки приехал. Для меня это было очень важно.

Он ей кивнул. Кивнул и все.

Потому что его по-прежнему крыло.

От нее. От того, какая она. От ее голоса. От ее взгляда. Вот такого, как сейчас, совершенно беззащитного, когда она сняла все свои маски. От того, как, оказывается, зверски он соскучился по ней. И самого себя испугал тем, как реагирует.

Он отвык так реагировать. Он отвык от себя.

Кожа у Дианы алебастровая.

Глаза — как осень.

Волосы — с седой прядью, оттенявшей их холодный тон — хотелось пропускать сквозь пальцы.

Мужик — существо примитивное. Она ему про свою вину и ничтожность, а он думает, как хочет вытрахать из нее всю эту дурь.

И вместе с тем отчаянно не хочет этого. Вот туда, назад, не хочет. Не потому что больше не доверяет этой женщине, нет. Он понял все про нее, он вдруг осознал, что при всей несхожести они как сиамские близнецы, и потому он будет верить ей до последнего вздоха. Но, черт подери, он не знает, что делать, когда она так сильно его подчиняет себе и одновременно одним взмахом ресниц возвращает ему самого себя? Как ему жить в такой дикой зависимости. Всего один разговор, и все на исходных позициях. Вот только оно ему нужно? Ну неужели оно ему нужно?

И даже когда он выходил из ресторана, чувствуя на себе ее долгий взгляд, был уверен: для нее его уход — это что-то совсем другое, чем для него. Ему нужно подумать. Ему просто надо разобрать себя на молекулы, чтобы осознать о себе что-то важное, то самое, центральный пазл, которого не хватало. Она, вон, целую книгу написала, чтобы это сделать, а у него такой возможности не было. Он пахал и выбирался из пропасти.

Она из своих травм сделала саму себя.

Но даже в самом страшном сне Ник не представлял себе, что в эти секунды она с ним прощается. Не так, как на парковке возле заправки напротив колонии. Совершенно иначе. Навсегда.

Сильнее всего на свете Диана хотела, чтобы он ее простил.

И самую малость меньше — чтобы любил ее.

Раньше ей казалось, что одно без другого не работает. Но сегодня убедилась, что это не так. Он простил. Ему все равно.

И это чертов замкнутый круг, в котором они оказались, в котором она так долго мечется. Там и их проступки, там и их вина, там и их раны. Там все. И именно из этого следует невозможность того, что он хотя бы оглянется на витрину, через которую она наблюдает, как он открывает дверцу своего «форда».

Не оглянулся.

Диана всхлипнула и проводила взглядом его отъехавший автомобиль. После она еще долго пила свой чай. Думала, что завтра у нее совершенно свободный день и она просто не знает, как его проведет. Какое-то занятие обязательно надо запланировать. Что угодно. Весь прошедший год она грузила себя работой так, как никогда до. Иной раз и по четырнадцать часов в сутки упахивалась, лишь бы от бездействия не ходить по стенам.

Иногда ей даже жалко было, что по итогам дела Русаковых осталась цела

Для девочки Алены она написала сказку — что-то там про драконов и принцесс. Просто подарила ребенку, когда ее наконец смогла забрать бабушка. Сейчас эту сказку готовили к изданию. Красивый был ход. Искренний. Жалко, что в ее жизни сказок не случается.

Было около одиннадцати, когда к ней подошла официантка и предупредила, что они закрываются через полчаса. Диана ей улыбнулась и сказала, что уже уходит. Ей даже удалось это сделать с такой осанкой, будто бы она не бездомная собака.

Странно это. Странно. Одновременно чувствовать все: покой, любовь, горечь, боль, нежность, разочарование, страх не выжить, уверенность, что выживет. Не впервой. И похуже бывало.

Однако в тот момент, когда оказалась за рулем своего нового автомобиля, Диана вдруг со всей ясностью осознала одну простую вещь: она ведь не преувеличивала. Это не форма речи и не метафора. Она и правда бездомная собака. Она так уперто мечтала о том, что дом этот будет возле Ника, что до сих пор не верила, что может быть как-то иначе. Маньячка. Она никуда не уезжала из столицы все это время. Ни разу. Она даже отпуска себе не позволяла. Только чтобы оставаться в одном городе с Темировым, если вдруг он захочет с нею поговорить. И постоянно внушала себе, что это и есть ее дом. Но на самом же деле он возле Ника.

Так как она может вернуться в свою бездушную квартиру сегодня после того, как побывала дома и лишилась его окончательно?

Она не может.

— Я не могу, — прохрипела Ди своему отражению в зеркале заднего вида. И рванула с места по черному ночному городу.

Раз фонарь, два фонарь. Между фонарями примерно по двадцать пять метров. Не забывать включать поворотники. Впрочем, и улицы были не слишком запружены.

Для того, чтобы добраться до проспекта Маяковского, ей понадобилось менее получаса. На пятачке, где всегда парковался Ник, она не остановилась. Она подкатилась потихоньку до самого въезда во двор, до Никового подъезда. И после замерла, вцепившись в руль, будто бы он был точкой опоры. Не был. Ну не был же!

Больше года прошло. Между ними почти ничего не случилось, но случилось абсолютно все.

Она не видела его много-много месяцев и ей было нормально. А увидела — и ей некуда больше идти.

Иллюзия ее благополучия развеялась. Она терпит бедствие. Все это проклятое время она терпит бедствие. Он же сам говорил, что спасет.

Сцепив зубы, Диана ударила по клаксону.

Три длинных, три коротких. Три длинных, три коротких. Три длинных, три коротких.

До звона в ушах, то черноты перед глазами, бесконечное число секунд до самой последней секунды, когда он оказался возле дверцы ее машины, дернул ту на себя. И буквально выволок ее на улицу.

— Сдурела? Ночь же! — проорал он в упор. Она не видела. Оказывается, плакала. Не взахлеб, а тихо и тоненько, как плачут люди, которые никого не играют, потому что им это незачем, и без театральных эффектов у них катастрофа. Темиров вдруг оборвал себя на полуслове и впился в ее лицо долгим взглядом. Бог его знает, что он увидел на этом ее лице. О чем это лицо напомнило ему. Или не напомнило вовсе. Их губы не соприкасались, но его руки прижимали ее к себе все крепче.

И то, как колотится его сердце прямо сейчас под ее ладонями, она слышала так отчетливо, будто бы оно билось в ней. Слиться ей с ним хотелось. Вжаться, чтобы он ее всю вобрал внутрь. И Ник как будто слышал эти ее желания.

Взгляд его сделался жадным, словно прямо сейчас и здесь ее сожрет. Ну и пусть.

А потом он севшим голосом проговорил:

— Рассказывать, что без тебя не могу, я не буду, не жди.

— И не надо. Мы не в том возрасте, чтобы в такое верить.

— Я нормально без тебя жил, поняла?

— Поняла. Я тоже нормально.

— С Половчиком своим сойтись не пробовала?

— Побрезговала.

— Мать где-то прочитала…

— Коль…

— Ну, чего?

— Я люблю тебя, Коль.

Его руки на ее спине враз потяжелели, замерли, сделались будто каменные. Она же в знак протеста обхватила его мощную шею руками, лицом ткнулась в ключицу и крепко-крепко зажмурилась.

— Нам легко не будет, — еле слышно прошептал Ник — возможно, себе самому.

— Отдельно пробовали. Отдельно тяжело.

— Я тебя сейчас потащу в квартиру, которая куплена за взятку на твоей крови. Теперь ты это всегда будешь знать.

— Ну хоть с пользой потратил. Есть куда девушек водить.

— Диан?

— Что?

— То же, что и ты, Диан. Черт… То же, что и ты.

Конец