27. На последней строке последней страницы

«… он был ее единственным. Она до него не жила. Но господи, даже спасая, эта женщина отделывалась полуправдой, не найдя в себе сил прокричать наконец вслух: он и есть ее все! И не простит он ей не тех трех отречений, когда она была раздавлена, как кусочек стекла под каблуком с металлической набойкой — в крошево… Он не простит ей ее молчания после, пусть и сам этого требовал. Ведь предать можно и с одобрения предаваемого. Теперь я в этом уверена».

На последней строке последней страницы это «я» выглядело бы почти чужеродно, если бы Темиров не знал точно, откуда оно там взялось. «Клин» был написан от третьего лица. Все правильно. Никакого «я» там быть не могло. Но Диана Белозёрская — особа августейшая. Что хочет, то и делает. Это заставило усмехнуться и выпустить изо рта очередную струйку дыма в форточку. Смолил он теперь, как паровоз. Наверное, пора бы завязывать, но все как-то не до того.

То с родоками полемика, то на работе войнушка.

Захлопнул окно. Март был в этом году противный, сырой. Какой-то сизый от бесконечных туманов и солнца почти не принес. По большому счету, у него было еще некоторое время на то, чтобы поспать, но смирившись с бессонницей, Ник обратно в кровать не стремился. На подоконнике, помимо прочего, стояла кофеварка. Не самая навороченная, но эспрессо варила вполне приличный, если не сказать офигенный, особо, если арабику самому смолоть. Обзавелся, когда выплатили зэпэшку за семь месяцев. Еще проектор купил, какой хотелось, от души. Как у того мужика, чьего папашу грохнули в подъезде напротив. Нормальный такой бонус в качестве моральной компенсации за отбитые яйца. Спасибо, блин, без глобальных последствий.

Так что это определенно записать в плюсы. Еще в плюсах числилась отставка полковника Галдыря.

Он так спешил замести следы, так искал выходы на медиков, чтоб убрать девицу, написавшую на него заяву, что на том и погорел окончательно вместе со всей шатией-братией — РастопчинымCo.

Вспоминать об этом Темиров не любил. Но это времечко было занимательным. Наверное, если бы не полная смена руководства и чистка отдельных деятелей, он бы попросту не смог вернуться в родное отделение. А теперь, вроде как, на коне, все по итогу только выиграли, включая его. Ну, глобально. Главное не вспоминать детали, тогда норм.

В доме напротив почти ни одного окна не горело. Глубокая-глубокая, глухая-глухая ночь. Люди как люди, дрыхнут по-человечески. А он только дочитал. Книга лежала на столе, по-прежнему раскрытая на последней странице, но Ник только теперь начал потихоньку дыхание переводить. Воспаленный мозг отказывался хоть как-то успокаиваться, тело колотило. Давно так не колотило. С карцера, кажется.

Вот же зараза, — констатировал он и перевел взгляд к последнему этажу девятиэтажки с той стороны проспекта. Прямо на окно, что когда-то глядело на него. Теперь уже не глядит. Сейчас и вовсе черное. Иллюзий Темиров не питал. Там давно другие жильцы. Он и пальцем не пошевелил, чтобы узнать, и даже ни разу вопроса себе не задал, но прекрасно сознавал, что Дианы там нет уже очень давно, с самого начала.

А вот где она — не имел ни малейшего понятия. Ну какая разница, если никаких встреч, ни случайных, ни нарочных, он не планировал? Да и Белозёрская после того единственного раза у ворот, когда его отпускали, больше уже не объявлялась. Почему-то Ник был уверен, что она вернулась во Францию, тут ей было нечего делать. Книжки писать надо там, где счастлив, а ее жизнь здесь вряд ли таковой была. Судя по этой писанине.

Писанине… а ты, Ник, ведь тоже говнюк — слово какое вмазал. Отличный роман у нее получился. Не хуже «Пролива». Может, лучше. И признай, что колотит именно поэтому, нехрен батареи трогать и котел подкручивать, нормальная в хате температура.

С их знакомства прошло почти два года. Из них они и трех месяцев не общались. Все остальное время — следствие, суды, тюрьма, восстановление прежних позиций жизни, рывок вперед — вот-вот следующее звание дадут. Столько всего случилось, а Диана — недо… Да, ведь так и есть. Она недослучилась тогда. Именно недослучилась, недопроизошла. Наверное, могло бы быть что-то большое, что-то всерьез, но сейчас Ник уже и не помнил толком, что именно. О чем он тогда мечтал и чего хотел. За эти месяцы просто стер. Так проще. Куда проще, чем недоумевать, как куски, обломки самого себя один к другому тулить. Куда тут еще Диану, а?

Выключил и все.

И ни единого дня не вспоминал, как если бы этой девочки и не было. И не жалел.

Он не держал на нее зла. Правда. И пусть она будет счастлива где-то отдельно. Так и решил в тот свой самый первый день на свободе. И жил как решил, не испытывая больше ни радости до неба, ни боли до звона в ушах, ни разочарования до привкуса пепла на языке. Он даже ярких цветов будто не различал — сизыми одинаково были и мартовский туман, и октябрьский багрянец.

И искренно считал, что когда-то все станет на место и он снова увидит хоть что-нибудь яркое.

А потом неожиданно снегом на голову — вот, пожалуйста — Диана Белозёрская, «Клин». Женщина, о которой он с первого дня знал, что она замороченная, что легко не будет. Ему ли, искавшему легкости, ей пенять, что перед его носом оказалась эта книжка. И выбила стул у него из-под ног. Потому что сразу замелькало все сразу. Вообще все, даже то, чего не было, но чего он когда-то хотел. И оказывается, все это было до сих пор живо.

Но самое страшное в этот глухой час — Ник вспомнил, какая она. Вот по этой книжке вспомнил. Темно-серая матовая обложка, твердый переплет. Белые контрастные буквы.

Копия Ди.

Оказывается, если сокровенное запереть на ключ в комнате без окон, замуровать двери, чтобы даже воздух не проникал, оно не умирает. Чуть воздуха пустишь, оно своим светом, окрепнув, проломит стену.

Эта книжка за две ночи, что он читал ее, проломила стену.

И что делать на этих руинах, жмурясь от ярких лучей, Ник не знал.

Сюжет был незамысловат, Диана почти не изменила его с тех пор, как писала — в те времена, когда писала зачастую в его собственной квартире. Только акценты расставлены иначе, чем она ему рассказывала. Столь любимая ею локация — север Франции. Столь любимый ею период — послевоенный. Герой — полицейский с боевым опытом из небольшого городка. А героиня — писательница на минималках — журналистка, которая хотела взять у него интервью для написания очерка. Вся книга — их диалог, выпотрошивший обоих, раскрывавший все больше подробностей их прошлого, болезненного и тягучего. До самой кульминации, пока не выяснилась та точка, в которой они пересекались ранее. Журналистке некоторое время пришлось работать на немецкую пропаганду в одной из разрешенных тогда газет. Ее дом подожгли маки, мужа убили, а ее саму лишь чудом оставили в живых, но во время пожара она ужасно пострадала. Отрядом командовал ее нынешний интервьюируемый. Их линии пересеклись и прошлое догнало много лет спустя.

Когда правда была выяснена, и женщина убралась в гостиницу, героя арестовали по обвинению в убийстве, которого он не совершал. И его алиби — часы, проведенные с журналисткой, в которых она следствию не призналась. Потом уже она узнала о каких-то коррупционных схемах в порту, которым он мешал, но ее уже никто не слушал, как она ни пыталась за него биться. А в конце она просто порвала в ошметки все случившееся, написав огромный материал в столичной газете об этом человеке, который убийцей быть не мог. Все как в жизни, да. Каждый из них был прав и неправ одновременно. Каждый из них был и жертвой, и преступником. Странная и вполне понятная книга, почти разговор, а не книга, и тем более странно, насколько она увлекала, держала в напряжении до самой развязки, когда мужчина не отпустил женщину.

Ник снова и снова проходился пальцами по матовой поверхности. Возвращался к аннотации. Перечитывал раз за разом это самое Д. Б. Белозёрская, «Клин». Тянулось это две ночи между рабочими днями. После восхода реальность, в которой какие-то дела и какие-то разговоры с окружающими. А после заката — тоже реальность, в которой он оказался один на один с Дианой. Со всеми ее мыслями и выводами. И… вместе со всей ее любовью, о которой в романе почти ни слова. И это тоже было их с ней разговором.

Осознание того, что так она говорила с ним, оказалось настолько удивительным и ярким, что Ник долго смеялся: он ее послал без единого слова, а она нашла способ поговорить. Она все-таки нашла. И она… охуенная. Это он и раньше знал. Всегда знал. Даже тогда, когда она «отрекалась».

Будильник зазвонил в комнате, как обычно, в 5:30, когда майор полиции (поговаривали, не за горами следующее звание) Николай Ильич Темиров был давно уже на ногах. Собственно, ложиться уже правда смысла не было никакого. Ладно, как-то день продержится. Пение китайского смартфона застало его в момент поедания омлета. С колбасой, как положено. Вторая с ночи чашка кофе с щедрой порцией сахара рядом. На десерт — вчерашние булочки с корицей из «Шу-шу». Пожрать — святое. Вот только перед носом маячил по-прежнему их с Дианой «диалог».

Он же еще через полчаса валялся на соседнем сидении в салоне «форда». Ник все еще не вдуплял, что ему со всем прочитанным и выясненным за эти две ночи делать. Лучше всего было бы ничего не делать — целее будет. Но черт подери… диалог он уже вел. Внутри себя. Не остановить. Гораздо громче очередной рубрики утренней передачи Драймайкар на радио Rockus. Диана что-то говорила ему, а он с ней спорил.

А по приезду наткнулся на парковке возле отделения на Туру с мопедом.

Берегой махнул ему привычным жестом, когда он как раз парковался. И дождался, пока выберется из салона и подойдет. Как есть — с Дианкиной книжкой под мышкой. Впрочем, он, кажется, и не просек, что там у Ника под мышкой было. Выглядел он как бы не хуже самого Темирова, а тот, так-то, две ночи не спал.

— Чего? Малая жару дает? — поинтересовался Темиров, зевнув.

— Ага, прикурить. Вчера кипяток на себя перевернула. Целое ведро горячего чая. Руку обварила. Пришлось в скорую под ночь гнать.

— Пиздец, — изрек Ник. А потом что-то в нем дернулось, и он хрипло спросил: — шрамы останутся?

— Да откуда я знаю? Пока там только волдыри, но большие, один лопнул, блин. Температура. Болит небось адски, ревет! Танька с ней в больнице.

— А врачи что говорят?

— А че им говорить? Что могло быть хуже, говорят. Если сегодня стабильно все будет, то домой отправят их. Придется с работы отпрашиваться, как они сами-то?

— Да отпросишься, никуда не денутся.

— В жизни себе этого не прощу. Она ж как раз у меня на руках сидела за столом. И мою чашку на себя… — Тура уныло выдохнул и растер лицо. Надо было как-то подбодрить. Наверное. Мелкая Юлия Артуровна была чудом. Ник от нее тащился. Более веселого ребенка в жизни не видал и раньше понятия не имел, что даже те, кто еще словами разговаривать не умеют, могут быть такими прикольными.

Но вместо ободрения вдруг выдал:

— У Белозёрской нижняя часть тела была обожжена при пожаре так, что думали — не выживет. Ну и изуродовало ее. Помнишь тот протокол?

Тура вскинул лицо и уставился на Темирова.

— Я в курсе. Ты чего? У нашей не так, там поверхностное! Максимум пятно останется на ручке. Да и у Дианки еще не худший варик.

— Угу. Живая.

— Как будто не это главное. А ты, вообще, к чему вспомнил?

— Я не забывал.

— А так не скажешь, — рявкнул Артур и, лишь на долю секунды замешкавшись, будто сомневался, все-таки выпалил: — Но раз сам заговорил, то видел я шрамы твоей Белозёрской. Летом. У нас на речке, ее Танюха уговорила пойти. И знаешь ли, как-то враз в голове прочистилось. На место встало.

А у Ника нет. У Ника зашумело. Зашумело в голове. Набат. Совершенно неумолимый.

— На какой еще речке? — выдал он глупо.

— Да у нас на речке. На даче. Не тупи.

Он не мог не тупить. Смотрел оторопело на Берегоя и тупил. Потому что неожиданно осознал невозможное:

— Она не уехала домой?

— Да она сюда давно перебралась.

— Блядь, Тура, объясни!

— О, ты смотри, как ожил. А я думал, тебя уже совсем не реанимировать, а всего-то слово, — растерянно хохотнул Берегой. — Да они с Танюхой моей чёт сдружились, созваниваются, общаются. Танька ею восхищается и страшно гордится, что ей твоя Диана дала эту книжку про вас прочитать еще черновиком.

— Ты соображаешь, какую сейчас дичь сказал? О чем ей с вами дружить? — рявкнул Ник, наполняясь горечью. На кончике языка и впрямь загорчило. Слюна во рту, сглотнуть бы, но вдруг это яд. Диана оставалась вблизи, тогда как он думал, что ее тут в помине нет… А он в поле зрения. Черт.

— А ты не пуп земли, Ник. Если хочешь знать, она про тебя ни разу не спросила. Ты ей запретил, и она ни разу на твою территорию не полезла, вроде, да?

— Ни разу.

— Она даже когда узнала, что мы на Юляшкин день рождения тебя позвали, отклонила свое приглашение.

— Какого черта? Почему?!

— А ты не догадываешься? Блин… давай по порядку, а? Баба не разобралась, психанула и тебя кинула, спорить не буду. Я сам сперва на нее злился так, что ни говорить, ни видеть не хотел. А потом она к нам заявилась, Танюха обрадовалась, за тебя переживала очень. Да и за меня, в ее голове мы ж капец как повязаны, а значит, и меня тоже могут… В представлении моей ненаглядной женушки Белозёрская приняла огонь на себя, ясно? Прониклась она к ней, прикипела, а когда на человека прут и никто не верит, он всегда тянется к тому, кто поддержит, так? Да блин… Белозерская же правда на себя весь огонь в итоге… Это ж ее атаковали журналисты, от нее требовал извинений Русаков, ее травили боты в соцсетях, угрожали по телефону. Даже когда Алешку снова отправили в СИЗО, а его папашу выкинули из фракции, ей покоя не было. Она под артобстрелом была несколько месяцев. Мы с Михой ее по очереди сторожили. Вот до чего дошло, а у меня дите только родилось, мне до того было? Она когда в больницу с воспалением легких в итоге загремела, ей пришлось сиделку нанимать и медсестру нашли, чтобы проверялись все лекарства, которые ей дают. А в январе, когда тебя уже отпустили, Диана из города в какую-то глухомань свалила по-тихому, потому что ее левые мужики возле дома пасли, консьерж заметил. Думаешь, она перестала оглядываться, хотя один Русаков сидит, а второй заграницу сбежал? Фиг там! Ее, может, только известность и спасла. И тебя, кстати, тоже. А потом ты мне будешь рассказывать, что она с Танькой общается, чтобы про тебя узнавать? Так ты ее по остальным не мерь. Она совсем другая, чем эти все твои, которым лишь бы тебя на аркане утащить. Ты ей сказал отстать, она отстала. Ты про нее хоть раз за это время слышал что-нибудь?

Всю эту тираду Темиров пропускал через себя, чувствуя, как на голове шевелятся волосы. Анализировать будет потом. Текста слишком много, чтобы воспринять сходу. Но волосы шевелились. Потому что он никогда не думал, не позволял себе думать о ней в те месяцы.

Глянув на Артура, сквозь зубы выдавил, боясь, что его просто порвет с непривычки от эмоций (эмоций, блядь!):

— Нет.

— И не услышал бы, если бы сам сейчас не полез. Потому давай… хоть не обвиняй ее в том, чего она точно не делала. Что она смолчала на допросе — имеешь право, а остальное — не надо.

— Почему она не поехала на Юляшкину днюху?

— А зачем? Тебе на глаза показываться? Нафига настроение портить? Она живет сама по себе, ты тоже. А я ее вышвырнуть из дома уже не мог, когда она ездить стала. Не после всего, что мы вместе с ней для тебя делали.

— И все это время она была здесь? И ты молчал?

Здесь. Так близко. После всего… после мясорубки, когда он так и не удостоил ее ни единым словом. Диана умная. Она наверняка предполагала и такой исход, и все же совершенно осознанно влезла в нее, в эту мясорубку, зная, что фарш обратно не прокрутить. Сначала сдала его — осознанно. Потом — вытащила.

А после всего ждала у колонии, догадываясь заранее, что он не захочет…

И все это время… как там Артур сказал? Не портила ему настроение? Жила сама по себе?

Чего, Ник? Съел?

— А о чем было говорить? Что она с Танькой подружилась? Что книжку написала? Что у нее там экранизация будет? Ты не выглядел как человек, которому нужна эта инфа.

— Ты сказал, она болела?

— У нее с легкими беда после пожара. А тогда по осени грипп подхватила и как следует не лечилась, да и ей не до лечения было… нам всем… — Артур помолчал, видно было, что нервничает, что ему вообще не хочется все это говорить, но прорвало, назад в себя тоже не запихаешь, как фарш. — Темиров, кончай давай, а. Ее и правда житуха пожевала, а она молодая девка. С характером, с мозгами… Ни одна твоя баба ей в подметки не годится, ясно?

— У нее никого нет? — зачем-то спросил Ник. Совершенно охрипшим голосом. Уставшим. Две ночи не спал. В ответ на этот вопрос Тура посмотрел на него как на ненормального: ты хоть сам понял, чего спросил? Да Ник и правда нормальным не был. Больше года запрещал себе думать, состыковывал части себя.

И все это время функционировал в полной пустоте, чувствуя: все не так. Все не так! Самой главной, самой важной части — недостает. Он даже не знал о ней, об этой части. Думал, войдет в колею, станет жить, как раньше жил. Он и стал. Все расставил на места. А главного — не было, ускользало. Он даже не понимал, как оно выглядит, как называется, откуда взялось.

А прочитал эту чертову книжку — и вспомнил. Оно появилось тогда, когда появилась Диана. Два года назад. И исчезло тогда, когда он решил, что ее больше не будет. Вот только сам после этого был человеком не до конца.

И может быть, ему тоже надо было всего лишь услышать, что она скажет, чтобы примириться со всем.

— Вокруг нее два года назад крутился один придурок, — зачем-то брякнул он. — Я потому…

— А ты с Марьяшей милуешься. И что?

— Ничего. Работать пошли, время.

Времени и правда было дофига. На парковку зарулил автомобиль нового начальника отделения, пора было свинчивать. И до самого конца дня никакой возможности и головы поднять, хотя сон морил по-черному.

С Марианной они после его освобождения переспали дважды.

Первый раз — буквально сразу, когда он только-только вернулся в столицу. Она прослышала, что он приехал, и примчалась буквально на дом. Уже к тому времени все знала. А что не знала — о том догадалась. Всеобщее заблуждение, что женщинам можно вешать на уши любую лапшу. К примеру, если у начальства в приемную дверь заперта, а изнутри свет горит, то это начальство не в туалет ушло, а по-любому секретаршу свою приходует. Или если баба впряглась в помощь мужику, то там точно не чисто. Жопу рвать ради «консультанта» никто не будет.

Слава богу, ничего этого она ему не вываливала. Поддержала, пожалела — причем вполне искренно. Да он и не возражал. Ему тупо надо было кого-то трахнуть. Убедиться, что может, что с этим нормально все. В конце концов, на Осмоловскую у него всегда вставало. Даже если чисто механически.

Убедился.

И еще убедился в том, что по-прежнему готов только пользовать ее, но не больше. Ни с кем и ничего — больше. А через полгода у нее отец скончался скоропостижно. Ник почему-то посчитал, что по дружбе должен помочь. Они эти полгода вполне нормально, мирно общались, когда их пересекало по работе. Да и чужой Марианна ему не была. Потому вызвался поработать для нее колесами, поскольку она с ног валилась.

Они целый день мотались вместе по городу, что-то там оформляли и организовывали — мать была совсем невменяемой, за ней оставили приглядывать помощницу по хозяйству. А Пашку сдали каким-то теткам на полное довольствие, пока все это не закончится. К концу того бесконечного дня они оба были как ломом по башке ударенные. Марианна выпила лишнего, по ее словам, чтобы уснуть, и одну он ее не бросил. Фейерверка не получилось. Какой, нафиг, фейерверк в таких обстоятельствах?

Ник ухмыльнулся самому себе. Да ни с кем у него не было больше фейерверков. Даже вот с проверенными.

Последний раз давно, слишком давно. И слишком заморочено.

С женщиной, которой он задолжал разговор. Один-единственный разговор, потому что, мать его, ее тоже потрепало. Ее трепало куда дольше и куда больнее. И как ни ткнись — и он виноват. Не только она. И ничего ей не объяснил, хотя она того точно заслуживала.

К вечеру у него уже был ее адрес и номер телефона. Тура, видимо, весь день мучился — надо, не надо, а к вечеру скинул. Но мог и не париться, если честно. Ехать к Диане Темиров все равно не собирался — визит к ней домой был бы слишком однозначен, в то время как он вообще не представлял, чего ждать от собственного решения поговорить. Нет. Лучше на нейтральной территории. А ее номер у него и без того был — она не сменила.

Оставалось только решить, что делать прямо сейчас. Через год после того, как даже не кивнул ей. Звонить глупо. «Привет, я твою книжку прочитал, давай поговорим». Или еще лучше написать СМС. Может, она даже согласится. А может, спустя год с лишним пошлет — и будет в чем-то права.

Ник мрачно хохотнул, зарулил в магазин за чекушкой. И дома, вооружившись рюмкой коньяку, взялся за телефон, чтобы развернуть ее страницу, которую вела, Ник это знал, самостоятельно, пусть и с синенькой галочкой подтвержденного акка. Доступ был еще у ее подруги… как там… Наташи? Но почти все публикации Диана предпочитала своими ручками ставить.

Хотелось смотреть последовательно, а не с конца в начало, потому отмотал подальше, пониже. До осени позапрошлого года отмотал. До ноября. И взялся читать и разглядывать фотографии одну за другой, потому что надо было иметь хотя бы малейшее представление о том, что происходило. Ему там, в колонии, по большому счету было плевать, и все ее действия казались чем-то слишком далеким, обезличенным, вдумываться, что она чувствует, он не собирался. В какой-то момент он даже себя убедил, что то, как она в итоге впряглась, не более, чем очередной каприз королевы — бомжа же она хоронила, к сыну его ездила. Пафосная благотворительность, потому что может себе позволить.

И только сегодня осознал, что не прав или не до конца прав. В целом — ошибся. И дело не в книге, но еще и в том, как горячо и запальчиво взялся объяснять Берегой. Он и тогда, в самом начале, порывался, Ник его несколько раз останавливал, а сегодня впервые не стал. Но ведь, по-хорошему, ему хотелось узнать. Иначе бы черта с два он взял у Марианны книгу из рук.

А кампанию Диана развернула тогда и правда нешуточную. Талантливые монологи пополам с актерским мастерством накладывались на неопровержимые и безапелляционные доказательства, которые она публиковала, день за днем рассказывая своим фолловерам о том, что происходит в деле Русаковых. Дала несколько интервью крупным изданиям, тэгала таких людей, дотянуться до которых практически невозможно, если у тебя нет медиаресурса. И что характерно — даже когда стало ясно, что дело Темирова движется к логическому исходу, эту погань Русаковых она так и не оставила в покое, пока Алексея наконец не посадили. Пирус уволился почти сразу, в частную охрану подался, просрал карьеру его, Ника, стараниями. Но он прекрасно понимал, почему так. Мишка настолько боялся ступить дальше дозволенного, что в итоге самоустранился. А Диана — нет, она воевала. О книгах в тот период было очень мало. Только скриншоты рабочего стола с развернутым на нем размытым в каком-то приложении вордом. Пишу, дескать, пишу.

На одном рилсе Ник завис. Он был записан из больницы, прямо из-под капельницы. Впился в него глазами и никак не мог перестать пересматривать. Чекушки мало. Надо было бутылку брать. Диана выглядела, кстати, неплохо, разве что бледнее обычного, волосы в косу заплела, блеском губы подкрасила и говорила, что нормальный писатель и в таких обстоятельствах не перестанет работать, а в больнице она, дескать, не первый раз, привыкла. И еще что-то про слабые легкие, фиброз после пожара, который она пережила, и что волноваться не стоит. По-королевски, с улыбкой, смотрела в камеру, и Темирову казалось, что ничего не может задеть ее всерьез, она всегда сохраняет самообладание.

Кроме единственного раза, в этой же самой квартире, когда он сумел ее наконец размотать, несмотря на все ее сопротивление.

Горло опалил глоток. Может быть, он заснет хоть сегодня. Алкоголь и прошлые две ночи не оставляли выбора. Но воспоминания, вырвавшиеся наконец на свободу, не желали уходить даже во сне.

К следующей смене в СОГ Ник уже знал, что билетов на спектакль «Пролив» под режиссурой Матвея Половчика не достать и сейчас, хотя больше года прошло с премьеры. А еще знал, что завтра вечером отправится в Eter-cafe при киностудии, потому что в этом заведении у писательницы Дианы Белозёрской встреча с читателями и автограф-сессия. «Клину» посвящено. «Клину», блин. Интересная у нее все-таки жизнь. Захватывающая. Куда ему вклиниться?

Впрочем, именно вклиниваться он и не собирался. Смысла гоняться за прошлогодним снегом не видел никогда. А потом, стоя у входа в культурный центр, вдруг осознал, что это он только ей отказывает раз за разом в том самом «прошлогоднем снеге». С Марианной два раза переспал после того, как разошлись, и ничего. Хоть бы хны ему.

Объяснение этому было простое — он никогда никого не любил, никогда никого так высоко не ставил, никогда ни в ком так сокрушительно не разочаровывался, как в Диане. И заново это все не хотел. Но сказать все-таки стоит. То самое спасибо, которое раньше не смог.

Долги надо отдавать, иначе они тяготят.

И потому он устроился за столиком подальше, в углу кинокофейни, за рядом вазонов с густой зеленью, так, чтобы его нельзя было разглядеть с того места, где, по его предположению, должна была устроиться хозяйка вечера. Ее же место было намечено наличием нескольких стопок книг и микрофона. Ник уселся, снял куртку, перевел дыхание, попросил у официантки чашку капучино, щедро досыпал в него сахару. И наблюдал, как коричнево-золотистый зал постепенно заполняется народом, хотя он пришел отнюдь не первым.

А прежде, чем Ди вошла, он физически ощутил ее присутствие. Волосы на загривке приподнялись. Захотелось вытянуться и стать смирно, как солдатику. И сердце. Кроме сердца он не слышал ничего.

Ба-бах-ба-бах-ба-бах.

Она прошла мимо, совсем рядом, и не заметила.