26. Она победила дракона

— Наконец! — вскрикнула Ди, увидав Ольку, стоя в тамбуре и еще не спустившись по ступенькам на платформу. Та в ответ махнула рукой и устремилась вперед, чтобы помочь. Она вечно так делала — не позволяла Диане напрягаться. Наверное, это рефлекс, выработанный, когда младшая была подростком, а старшая выживала. Но почему-то именно Лёкина помощь никогда не вызывала сопротивления. Ни в прошлом, когда Ди была слабой, как слепой котенок, ни в настоящем, когда она победила дракона.

Станция небольшого села, затерянного в горах. По изогнутым, изломленным линиям гор смереки, на вершинах снежные шапки. От застилавших глаза слез — совершенно ничего не видно. Даже картинка с Лёкой плывет, будто бы Лёка жидкая, но это легко списать на морозный воздух и эмоции. Чувств сейчас стало так много, и все они были такими острыми, что Диана лишь махнула ресницами, чтобы капли с них упали на порозовевшие на морозе щечки, и выпалила:

— Ты прости, что я так неожиданно. Но в столице было делать решительно нечего.

— А домой ты не собираешься? — с легкой сварливостью выдала Олька, отбирая у Дианы чемодан. Но сейчас Ди ручку не отпустила, дернула на себя, настаивая.

— Знать бы, где теперь дом, — легкомысленно пропела она.

И всю дорогу до нового места проживания сестры весело щебетала, надеясь, что это ее отвлечет. Рассказывала о том, как переболела пневмонией. Всегда берегла легкие после пожара, а тут как-то забылась, пообщалась с гриппозными, и на тебе, пожалуйста. Сразу прицепилось. Ведь дома так слякотно и противно. Родители и врачи уговаривали сгонять подышать горным или морским воздухом, но Диане все было недосуг. А потом раз — и собралась. Просто встала как-то утром и купила билет на поезд. Ее бюджет, конечно, потянул бы и Альпы, но она-де соскучилась.

Однако штука была в том, что никуда из страны Ди выезжать больше уже не хотела. Переехала окончательно. Пусть это и было мучительно больно, но годы, когда ей нужны были покой и тишина, чужие лица вокруг и люди, которые ничего про нее не знают, подошли к концу. Как-то совершенно неожиданно для нее самой. Дурачить весь мир, не признавая того, кем она теперь являлась, Ди больше уже не могла. Пора смотреть правде в лицо.

Чувствовать, пусть и через мучительную боль, лучше, чем подстилать себе соломку во всяком месте, где есть риск споткнуться. Теперь она это точно знала.

И потому к Ольке, хоть ненадолго. Хоть на капельку. Глотнуть воздуха счастья рядом с ней.

— Здорово же придумала? — спрашивала Диана раз за разом, даже не замечая того, что повторяется, пока Олька не сжала покрепче ее руку в знак поддержки, словно она знает куда больше, чем Ди, которая только-только начинала знакомиться с жизнью. Они сидели в салоне такси и мчались по поселку, который Диана не разглядывала. И говорила, говорила, говорила, не умолкая.

Про то, что завтра же отправится подбирать себе коттедж где-то поблизости и что ни за что не станет стеснять Ольку с ее мужем. Они расписались в начале осени, без помпы и праздника, уже по свершившемуся факту известив всех посредством телефонной связи, но клятвенно пообещав приехать домой летом и обязательно отпраздновать с семьями. Семьи по обе стороны обиделись страшно, но делать нечего. Матери Диана тогда сказала: «Вообще-то Лёка могла совсем ничего не сказать, вы бы и не узнали, что она фамилию сменила, пока внуки бы не родились, и то не факт». Родители нехотя согласились: эта — могла.

И Ди натурально видела, как они все заново учатся встраиваться в жизни друг друга, как однажды сказала Оля — без пьедесталов. Им, звездным, это было значительно сложнее, чем ходившей по земле Лёке.

У нее и домик был очень земной. Вернее, приземистый. Одноэтажная хатка на окраине села. Правда внутри куда просторнее, чем снаружи. Три комнаты, кухня, настоящая печь. И собака. Олька перестала бояться собак, хотя с детства испытывала экзистенциальный ужас от этих нелепых потомков диких волков.

Муж ее, Денис, впрочем, ни на дикого, ни на волка тоже не смахивал вовсе. По возрасту он был куда ближе к Диане, чем к Оле, статный, симпатичный. Улыбчивый. Прислушивающийся к каждой Олькиной интонации, приглядывающийся к каждому ее жесту.

Наблюдать за людьми Диана умела. И видела, что мелкая нервничает, будто боится, что ей ее Денис не понравится. Тоже еще нашла ценительницу. Одного мужика чуть ли не обожествляла, а он оказался куда меньших масштабов, чем те, за которые стоило убиваться. Другого — даже не попыталась понять, хотя там масштаб личности, может быть, даже зашкаливал.

А эта как заяц: вдруг Ди ее ненаглядного не оценит.

«Вот чучело!» — мысленно фыркнула Белозёрская и выдала целую тираду.

— А у меня вообще к людям в форме уважение! Да и вкусы у нас с Лёкой похожие. Я тоже себе когда-то пожарного… завела. Ужасно симпатичного, кстати. Правда, и увалень был ужасный, такой бестолковый, хохмил все, совсем не романтично. Два свидания мужественно выдержала, а дальше решила, что хватит. Хотя, конечно, не все пожарные такие.

Эффект был потрясающий. Олька опустила глаза. Денис вытаращился на свояченицу.

Как они ржали, Диана слышала из соседней комнаты, где стоял чемодан с гостинцами — бутылкой шарантского коньяка, нормандской карамелью и нормальным киевским тортом из дома. Не магазинным, а от Нели. Еще она привезла им подарок. От семьи Белозёрских-Надёжкиных — их семье Басаргиных. Больше, конечно, для Лёки, но и Денису, наверное, будет приятно.

Антикварная шкатулка со старинным перламутром и серебряной лунницей передавалась в их семье от матери к дочери в день ее свадьбы с позапрошлого века и сбереглась по сей день, что бы ни происходило, хоть революция, хоть голод, хоть война. Говорят, когда-то шкатулка была богаче, и низок там было больше, но именно они не раз спасали их род от гибели. Владе их подарила Леонила Арсентьевна, а в их поколении первой вышла замуж Оля. Ди вспомнила случайно, за пару дней до отъезда.

Влада расплакалась, с годами она стала бесконечно сентиментальной.

«Я так хотела, чтобы когда-нибудь их хозяйкой была ты!» — объявила она, патетически взмахнув руками, и от неисправимой и непроходимой упертости матери Дианка едва не прыснула. Но силы воли ей хватило хладнокровно вскинуть бровь:

«Ну какая разница, у кого они останутся?»

«И правда, Влад. Пусть отвезет. Летом сама радоваться будешь, если Ольга в них на празднике покажется».

Видимо, родители планировали младшей устроить пышное торжество. Удачи им, наивным.

И Диане тоже удачи.

По общему решению сестру в известность о происходящем не ставили. Лёка была очень далека от всего этого мира, в который окунулась Диана и утащила туда же отца с матерью. Пока можно вывозить, не тревожа малую, будут вывозить.

Пронесло.

Остаток зимы она проведет прекрасно, лучше, чем могла бы, если бы дракон не был повержен. Она будет жить в горах, слушать вьюгу, писать книжки и пить много-много травяного чая. Как в тот вечер, который они с Ником провели в «Шу-шу». Она никогда не любила травяной чай, а он неожиданно приобрел вкус счастья.

С драконом справиться оказалось капельку проще, чем справиться с собой. В тот момент, когда Ник, увидав ее возле колонии, все-таки сел в машину, даже ей не кивнув, будто и не знакомы, глядя не на, а сквозь нее, она осознала это достаточно четко. Как наконец и всеобъемлюще вникла в собственную установку испытать счастье хотя бы от того, что он будет свободен.

Назад не откатить.

Оправдание — это не перемотка пленки в исходную точку, когда все было еще хорошо.

Но пусть он хотя бы будет свободен.

Ей и от этого радостно. Не для себя же все это, а для Ника.

А она научится. Она обязательно научится вспоминать тот день как самый счастливый, потому что наконец-то отпустила и его, и себя. Как бы сегодня ей ни было горько.

Небольшой коттедж, который Диане помогли найти Басаргины, располагался чуть ближе к застройке поселка, чем жили сами любимые родственники. Он был совсем небольшой и явно рассчитан на влюбленную пару. Одна спальня с гардеробной, большущая ванная, гостиная, совмещенная с кухней. Ей места — хоть жизнь живи и не высовывайся. Из окна — вид на долину и виадук, перекинувшийся через нее. И всюду можно ходить пешком, хоть целыми днями.

Она и стала ходить. Гулять. Разговаривать с Олькой. Вспоминать, как кататься на лыжах с детской горки, когда-то, до пожара умела ведь, почему бы не попробовать снова? Что угодно, только бы сохранить в себе ощущение счастья.

В поселке снег лежал до самого конца марта. В воздухе уже весна, а снег — вот он.

Глядя на этот самый снег на террасе своего коттеджа, укутанная в теплый плед, с камином под ногами и горячей чашкой дымящегося высокогорного чаю на столе, Ди всматривалась в экран ноутбука и медленно читала написанное. Получалось хорошо. Ей хотелось верить в то, что получается хорошо. И, как обычно это делала, зашевелила губами, проговаривая вполголоса:

«Она отреклась от него трижды. Не до пения петуха, как было в Священном Писании, а за три дня. Сначала перед человеком, который был его врагом. После — перед человеком, который был его другом. И наконец перед его родной матерью. Всем троим она сказала, что совсем не знает его, что он был никем, что не имел никакого значения. В то время как смертельно боялась признать, что именно он и был… единственным. Он был ее единственным. Она до него не жила».