25. Отменить последние полгода

— Чего? Крайняя?

Пожал плечами. Говорить ничего не хотелось, да и о чем говорить? Последние недели уже сами надзиратели были на низком старте и практически прямым текстом выдавали: да когда ж ты свалишь уже, задолбало сторожить, чтоб не тронули!

Сваливал. Наконец сваливал. С утра сдал казенные вещи, получил те, что мать передала. Забрал документы из личного дела, трудовую с удивительной записью о стаже, справку о зарплате и главное — справку об освобождении с не менее удивительной строкой с обоснованием.

Жалко нельзя выдать какую-то бумагу душе, чтобы эдак раз — и с нее все это дерьмо стекло. И башке — чтобы отменить последние полгода. Как если бы их не было.

К черту. Думать хотелось еще меньше, чем говорить.

Во дворе колонии задрало горло. Откуда-то тянуло гарью. Сырой воздух ветром гнал этот запах во все закутки. Даже сюда, где ограждение в три человеческих роста. Железобетонное. Ветру похрен, он же не человек. Проникнет куда захочет, выберется откуда захочет.

И если бы не запах, можно было бы подумать, что туман стелется.

— Ну удачи, что ли, — брякнули его спине.

Ворота медленно разъезжались в стороны. Проезжая часть, голые облезлые обочины. Напротив — строительный рынок. Миллион раз по этой дороге катался в город с отцом. Странно, что сидельцем пришлось побывать на малой родине. Ирония. Ирония, от которой совсем не тянуло улыбаться.

И небо дымкой заволокло, которая ни черта не туман. Где-то далеко горело.

Ник поудобнее забросил за плечо сумку и, не оглядываясь, зашагал вперед. С абсолютной пустотой в голове — лишь подставляя лицо этому сырому воздуху и капельку жмурясь. Пасмурно, а свет казался ярким. Бывает же такое.

Первое, что услышал из прорвавшегося со стороны автотрассы шума, мамин вскрик: «Коля!» А потом на его шее — ее объятия. И похлопывание по спине от отца. Горечь в горле драла все сильнее. Но не показывать же им себя нынешнего, еле живого. Им и так дерьмово, хуже всех было.

— Так! Слезы-сопли отставить! Живой-здоровый, даже отдохнул, — зычным голосом гаркнул Ник и расхохотался. А после подхватил маму подмышки и крутанулся вокруг своей оси, пока отец ставил его сумку в машину. Она никогда в теле не была, а сейчас — совсем как пушинка.

— Где ж отдохнул? Тощий совсем! Илья, скажи ему! — заорала мать, но голос у нее при этом тоже был счастливый и одновременно душераздирающе больной. Будто сорвала.

— Поставь, у нее вестибулярная дисфункция, — рявкнул папа. — Ксан, тебе нельзя ж!

— Чепуха! — взвизгнула в ответ мама. — Мы сегодня новый год будем встречать, шампанское пить. Я наготовила. Колька, мы елку во дворе нарядили и дом украсили.

— Так новый год был три недели назад! — охренел Ник.

— А какой без тебя может быть новый год, а? Колька? — это сказал папа.

— Никакого. Без тебя никакого.

И они как-то оказались совсем рядом. Втроем. Уткнувшись друг в друга и не отпуская еще несколько минут.

— Пойдем. Хочу поскорее отсюда убраться, — наконец прошептал Темиров и поднял лицо. А потом увидел.

Другая сторона дороги. Большая парковка недалеко от заправки.

Здоровенный черный внедорожник. Наверняка влажный от непогоды.

И так ярко в этой серости — девушка у капота в длинном кремовом пальто нараспашку, с разлетающимися от бесчинствующего ветра краями. Пряди светлых волос — чертов ветер роняет их на лицо. И вся она, наверное, тоже от сырости холодная и пропитанная влагой. Упрямые пальцы сцеплены. Смотрит. Он и отсюда видел, как она смотрит. Видел. И понимал. Черт подери, да все он понимал.

Но не чувствовал сейчас, глядя на нее, ни-хре-на.

Она стоит — а он не чувствует.

Она бог знает сколько уже тут стоит, может, очень давно, может, с раннего утра, ведь отпускают до обеда. Может, не решалась выходить раньше, чтобы его родители ее не заметили. Может, ждет, что он сейчас подойдет.

А он — не чувствует ничего. Все та же пустота, с которой ступал за ворота колонии. Всплеск закончился. Его пальцы дрожали, потому что их сжимала мама.

— Да садитесь вы уже, а то башка от этого запаха раскалывается, — прогрохотал отец. Ник от него свой богатырский тембр унаследовал. Наверняка и Диана слышит сквозь рев пролетающих мимо автомобилей. И это было самое главное — он может к ней подойти, но не сделает этого. У него в руках — рука мамы. Это ее он чувствует, а все остальное — нет.

— А что горит-то? — будто проснувшись, спросил Темиров.

— Да, блин, за рынком дачники траву палили, сухостой занялся. Второй день все ближайшие села нюхают. Не слышал, что ли?

Ни черта он там, за воротами, не слышал. Жизнь мимо.

Когда машина тронулась, на Диану он тоже не оглянулся, как не оглядывался за спину, выходя со двора колонии.

Через полчаса они были дома. Во дворе и правда наряжена елка, хотя январь уже давно перевалил за середину, а при такой погоде она как-то нелепо выглядит. В образцовом порядке — подрезаны и укрыты все растения, которым полагалось быть подрезанными и укрытыми, будто бы мама и папа всю осень не проторчали в его столичной квартире. И это было куда более логично и закономерно, чем дурацкая елка, покоя ему не дававшая. Стол в гостиной — ломился. Тишины не выходило. Какие-то люди натолкались к ним в дом. Село в семи километрах от областного центра, где все друг друга знают. Все с сызмальства знают его, Кольку Темирова. Позор, который пережили родители, трудно было себе вообразить, если ты не родился в таком месте. Ник — знал, каково это.

И потому пусть.

Сегодня он вроде героя, получается, так пусть они погордятся. И пусть все эти люди, родственники, соседи — скажут: а мы знали, мы знали, что Кольку оговорили, мы знали, что он мужик правильный!

Родителям приятно, их теперь надо добротой лечить. Лаской. Мягкостью.

А чем лечить его? Ника? Как было больно им — он знал. Ему-то больно не было. Он не понимал, как избавиться от этого ощущения пустоты. Он только что не подошел к женщине, о которой еще полгода назад думал, что любит ее. Даже не засвербело подойти.

Потому что сказать ему на данном этапе было нечего. И что она хотела сказать — не интересно. Ему и «спасибо» не выдавить, оно слишком лицемерно прозвучит, когда благодарности он не испытывает. Ничего, сука, не испытывает. Пусто. Как он жить теперь будет с этой абсолютной пустотой? А?

— Там Витальич баньку натопил, сейчас пропарим тебя, чтобы даже духу этого мерзкого не осталось, а потом сразу за стол, — услышал он голос отца. Витальич был Ника крестным и вхожим в дом, будто он ближайший родич.

— Машину мою кто пригнал? — изображая живой интерес, спросил Ник, кивнув за окно, где был накрыт брезентом родненький «форд».

— Артур. Ждет тебя там, не дождется. А мы с Ксанкой подумали, может, ты тут устроишься? А? Проще же…

— Бать, давай не щас, — попросил Ник. Если ему придется еще и об этом, у него точно стреху сорвет. Потому что нихрена он не знал, как дальше. Ведь куда как проще и правда — остаться дома, устроиться где-то тут… судимость снимут, Гена занимается, в родном отделении в должности должны восстановить и якобы зарплату выплатить по среднему заработку. Даже никакой аттестации не требуется. Но проще же — здесь. И не решать. Не думать. Знать, что сегодня он видел Диану последний раз в жизни.

Баня — так баня. Ужин — так ужин. Новый год — так новый год. Осознание новой реальности это все, блядь, не приблизит. Ведь он все еще не верит, что все это случилось с ним.

Или, может, все же надо было сказать ей хотя бы спасибо? Нет, не настолько он великодушен. Это она сначала отомстила, потом спасла. Она сумела. А он… господи, даже благодарности ни на грамм. Хоть бы одно чувство испытать. Знал же все, Гена держал в курсе. Да и Берегой говорил, что творилось все это время с той минуты, как Королева сделала свой ход, и до сих пор. Потому что это его отпустили, а с Русаковыми все еще тянется.

«Она железная у тебя», — сказал однажды Гена.

«Как каленая сталь», — ответил он.

Впрочем, «у него» ее не было. Он по-прежнему не выходил к ней, когда она приезжала. Попыток пробиться Диана не оставляла, а он понять не мог, нафига она себя мучит, зачем унижается, все равно ведь нихрена уже не получится, все отравлено. А объясняться, смотреть ей в глаза, что-то там говорить — никакого желания. И это не имело ни к злости, ни к обиде, ни к разочарованию никакого отношения. Просто когда его ломали, вышло так, что доломали и что-то такое, о чем он даже не знал, что оно в нем есть.

Диана когда-то ему рассказывала о том, что считается инвалидом. Он теперь, наверное, тоже. Неполноценен эмоционально. Или это только по отношению к ней?

Нет, не только. Ник осознал это за сорок минут затеянного родителями сабантуя.

Какого черта? Почему сегодня? Хоть бы день тишины.

Но надо было терпеть. Ради них он был обязан. Тогда как сильнее всего ему хотелось запрыгнуть в свой «форд» и рвануть на трассу. Обогнать ветер. И хоть что-нибудь почувствовать наконец.