24. Свет

Мягкий ламповый свет скрадывал ее заострившиеся черты, отчего она выглядела терпимо, почти так, как всего несколько месяцев назад, когда была счастлива.

Почему-то люди никогда не знают достоверно, счастливы они или нет. Осознание счастья обычно происходит вследствие тех невзгод, что приходится пережить. Впрочем, и невзгоды не совсем подходящее слово. Диана едва сдержалась от того, чтобы поморщиться. Писательница, а подобрать нужные выражения не может.

После краха. Что был счастлив — понимаешь лишь после краха.

И значение шрамов слишком преувеличено. Ничего они в реальности не решают, потому что давно уже часть прошлого. Важно то, что сейчас. У нее могло быть собственное сейчас. Могло. Но вместо этого на языке горчит хорошо сваренный крепкий кофе — этот вкус имеет и опустошенность, с которой она глядит прямо перед собой, сминая пальцами и разглаживая бумажную салфетку до тех пор, пока не понимает, что та рассыпается на клочки.

И снова делает глоток уже порядком остывшего кофе.

— Откровенно говоря, я совершенно не понимаю, что здесь делаю, — услышала она над собой и быстро подняла голову, встретившись взглядом с мужчиной, оказавшимся в полуметре от нее. Некоторое время он оценивающе осматривал ее от кончиков остроносых туфель до укладки — проверенной временем, с которой справлялась сама. Ей было, в целом, плевать, какое впечатление она на него производила. Эти месяцы изнурили ее, отчего идеально сидевший еще весной черный костюм от Нины Риччи сегодня откровенно повис. Да и уставшие глаза спасал не столько макияж, сколько освещение. Но какая разница, если Ди засела в квартире, почти никуда не выбираясь, кроме как на регулярные штурмы — друзей, знакомых, СИЗО, адвокатских контор, людей, имевших все основания ее ненавидеть. Нужно немало мужества, чтобы смотреть им всем в глаза, а, ей-богу, Белозёрская никогда не была мужественным человеком. Тогда уже полным ходом шло судебное разбирательство, в котором ей просто не позволили отсвечивать. После этого Диану накрыло окончательно. Литвинова, застав ее в таком состоянии однажды, дала по мозгам, заставила сходить в салон и возобновить походы в спортзал. Выздоровлению это не способствовало, но, по крайней мере, она хотя бы снова начала двигаться. И поняла, что нет. Сдаваться по-прежнему не намерена. Потому сейчас здесь. Потому сумела улыбнуться своему визави. Вышло, и сама знала, скверно. Вымученно. Но уже что-то.

— Подкрадываетесь, Геннадий Сергеевич, — ответила Диана и указала на стул напротив. — Сегодня прохладно, я уж вас не дождалась, греюсь.

— Бога ради, простуду подхватить сейчас — раз плюнуть, — буркнул адвокат, устраиваясь за столиком. — Я так понимаю, вы уже знаете?

— И вы, и Ник пытались держать меня на расстоянии, но всему есть предел.

— Позвольте вам напомнить, что изначально вы самоустранились.

— Назовем вещи своими именами. Дала заведомо ложные показания. Ввела в заблуждение уполномоченный орган. До двух лет лишения свободы, кажется. За то, что я реально сделала. Ник же получил пять за то, чего не совершал. Вам не кажется, что это… ну, как минимум, несправедливо?

— А вы борец за справедливость? Где ж вы сразу были?

— Послушайте, это только между мной и Ником, и я не подписывалась на то, чтобы…

— Раз это только между вами и Ником, — перебил ее Ступаченко, — то не мне вам объяснять, что он сделал ровно то, чего вы и хотели — не позволил вам в этом участвовать. Еще не хватало и вам нарваться.

— Пять лет! Там! Ему! Он там и пары месяцев не протянет! — прошипела она. — Лучше бы этот ваш Русаков меня реально грохнул, чем так.

— Это не я решил. Это было решение Темирова. А я сейчас сделал все, что мог, и вы это знаете. Я готовлю апелляцию и не собираюсь опускать руки.

— Что толку от вашей апелляции, господи?! Если вы не подпускаете меня!

— И не подпустим. Цена ваших показаний невелика в любом случае. Есть другие варианты. Вы в курсе, что потерпевшая по его делу сейчас с передозом в больнице лежит. Если придет в себя, будем дожимать.

— Будете — это вы и Артур? — мрачно усмехнулась Диана, а когда Ступаченко кивнул, добавила: — Особенно мне нравится в вашей формуле успеха это «если». Хорошо, поделюсь с вами информацией и я. Русаков-младший вернулся к светской жизни. Это очень красиво ложится на передозировку проститутки, которую якобы изнасиловал Ник. И если вы полагаете, что я просто поистерить вас пригласила сюда, то вы глубоко заблуждаетесь.

В ответ на ошарашенный взгляд Ступаченко она лишь хохотнула. Нервно так.

— Понятно, — не своим голосом констатировала она. — Я знаю, потому что наша тусовка иногда соприкасается… В целом, они не светятся.

— Возможно, уведомление об его освобождении направили моей клиентке… а она сейчас заграницей. Думаю, не надо объяснять почему.

— Или вас просто не уведомили. Темирову влепили срок меньше, чем за три месяца. Что им мешает… и все остальное вот так же.

Она едва удержалась от того, чтобы последнее выкрикнуть.

Уронила лицо в ладони и попыталась отдышаться.

Эти месяцы были ужасны. Временами она даже не понимала, на какой планете находится. Сразу же по возвращении из Франции Диана первым делом попыталась выйти на связь с капитаном Растопчиным, надеясь, что можно будет как-то убедить его выслушать ее, но его вообще не оказалось в отделении. Якобы ушел в отпуск.

Тогда же она связалась с Берегоем. Тот сперва тоже слушать ее не хотел, пока она не стала сторожить на его даче так, что примелькалась соседям. Диана увела у отца внедорожник и, как на работу, туда моталась. В конце концов, неизбежно нарвалась на Артура с супругой прямо там, в поселке, под его воротами. А поскольку Таня была на сносях и почему-то обрадовалась ей, из чего Ди сделала вывод, что она даже не в курсе, кто тут во всем виноват, Тура все-таки вынужден был вести себя помягче. И через Таню Диана имела возможность выдернуть его в любой момент, чем и пользовалась. Тогда она, по крайней мере, узнала, как связаться с адвокатом, взявшим на себя дело Темирова.

Зная, что виновата, но зная и то, что надо исправлять, она еще не представляла, как трудно преодолевать последствия собственных поступков. И отношение к ней Берегоя было лишь началом. Воронка необратимых событий закручивала ее все сильнее, не давая вырваться и заставляя тонуть.

Ох, как же Диана тогда надеялась, что Ступаченко бросит ей спасательный круг — ей всего-то и нужно было сказать правду. Чтобы ее услышали и исправили чертову реальность, созданную в том числе и при ее участии. Поводы для этих надежд у нее были: об адвокате она навела справки и выяснила, что репутация у него безупречна, да и сам он весьма известен в адвокатских кругах.

А еще сильнее она хотела единственного разговора с Ником. Ей казалось, она умрет, если не поговорит с ним. Не выдержит всего, что ее распирает, потому что он должен знать. Обязан был знать прямо сейчас: она сожалеет о том, что сделала. Она не сможет жить, если не вытащит его. Она не сможет жить без него.

На ту первую встречу со Ступаченко в августе она летела, как будто опаздывала на поезд, чтобы в итоге обдало ледяной водой. Он ее отфутболил. По всем статьям. Сначала попробовал пугануть: то, что она под протокол дала ложные показания, — уголовно наказуемое преступление, и если она взберется на тумбу теперь, то ни Темирова не защитит, ни себя. Потом подтянул тяжелую артиллерию: своими попытками добраться до прокурора она привлекает ненужное внимание лиц, упекших Ника, а значит, ей может грозить и физическая расправа. Когда и это не сработало, он размазал ее по стенке: личная просьба Темирова к ней — больше не лезть, отныне сам. И еще что-то там про благодарность за сочувствие.

Сочувствие. Охренеть. Он решил, что она после всего — сочувствует.

Диана переваривала это в течение нескольких минут под летний шум улицы, а после спросила: «Я могу увидеться с ним? Это возможно?» — на что получила убийственный ответ: «О Темирове есть кому позаботиться, не волнуйтесь. Он просил, чтобы вы забыли о его существовании и впредь продолжили придерживаться версии, что он был вашим консультантом для нового романа. В это, кстати, прекрасно впишутся и ваши попытки участвовать в его судьбе. Но на этом, Диана Борисовна, вы все-таки остановитесь».

Остановиться у нее не получилось. Она была слишком деятельна, чтобы это было так уж легко. Даже на голой инерции она катилась бы некоторое время, а уж прикладывая усилия, все равно бы пришла в этот день.

Нет, Диана не прекратила. Она стала только осторожнее. За последние несколько месяцев она сделала то, что должна была с самого начала: навела справки о Русаковых. Обоих, и отце, и сыне. И даже о покойнице-невестке. Все то, о чем ни разу не рассказывал ей Темиров, хотя, сопоставляя, она давно уже осознала, что его поручения по этому делу выполняла, по крайней мере, раз. Тогда, на почте. Знала она и то, что дело передали Михаилу Пирусу. Его имя она слышала время от времени от самого Ника. Друг, сослуживец, всю жизнь в одном кабинете. С Музалёвым в свое время он помог разобраться. Диван в подсобке вместе ставили.

Только с Ником договориться не смогли, а с Пирусом — сладили.

Очень долго ее мучил один вопрос: а сегодняшний Темиров взял бы деньги за ее несвершившуюся казнь или нет? Ответ пришел к ней однажды посреди собственных «раскопок». Сегодняшний Темиров сидит в тюрьме, потому что с ним не смогли договориться. А с Пирусом — сладили.

Это сводило ее с ума и продолжало толкать вперед.

Ни плана, ни идей у Дианы не было, только отчаянное желание сломать несущие стены этой невыносимой конструкции, через которую она никак не могла пробиться к Нику. Она искала, как подступиться к судье, грузила родителей, вдруг найдутся связи. Несколько раз снова встречалась и со Ступаченко, и с Артуром в надежде, что те хоть на полшага сделают ее ближе.

А потом прозвучал приговор. Ее приговор. Нику дали пять лет. Она не добилась ни-че-го: ни от следака, ни от адвоката, ни повыше. Она даже в суд не ездила, потому что Темиров ей запретил. Или потому что сама струсила. Ведь могла наплевать. Могла вписаться.

Именно это и стало последней каплей. Диана несколько дней провела практически в отключке, с трудом вспоминая, кто она и что ей следует делать: есть, спать, принимать душ или разговаривать с живыми людьми. Как будто в агонии.

Это потом ее вытащила Наташка. И заставила снова начать дышать, будто из гипоксии выдернула. Тогда Диана на многое посмотрела иначе. На родителей — не как на вечных эгоистов, а как на людей, которые сделают для нее что угодно, даже не понимая, зачем это ей нужно, ведь семья существует и для подобных моментов тоже. Может быть, только для них. На Ника — пусть он никогда ее не простит и даже не захочет с ней говорить, но только пусть он будет свободен. На себя — она облажалась по всем статьям, но, кажется, только сейчас в состоянии двигаться куда-то вперед без сожаления о прошлом вековой давности. Потому что и она, и все, кто ее окружали, были тогда иными людьми. Наказывая себя, она наказывала других. Наказывая других, она наказывала себя. И этот приговор в пять лет — это ей приговор во всю жизнь.

Именно тогда, доведенная до конечной точки, она и осознала, что не сможет ни сопротивляться Темирову в его просьбе отойти, ни отойти всерьез и по-настоящему.

Русакова-младшего освободили под залог, но тихо, почти бесшумно. Еще через несколько дней Диана явилась в клуб, где этот урод частенько мелькал раньше, когда Литвинова сказала, что там намечена вечеринка по поводу дня его рождения — она внимательно отслеживала происходящее в светской жизни города и знала даже то, что не ей предназначалось. Диана приехала просто посмотреть издалека. Запомнить. И свои ощущения при этом запомнить. Ведь ничего подобного могло бы и не случиться. Могло же, поступи она правильно.

И тогда Диана решилась.

Снова набрала адвоката Темирова, чтобы договориться о встрече. Не особенно надеясь на помощь, но все-таки… все-таки поставить его в известность, она была должна. Не о планах своих, а о том, что ей нужна помощь. Любая сгодится. Она пройдет этот путь и одна, если придется.

Сейчас Ступаченко выглядел усталым и, вроде бы, даже старше своего возраста. На сегодняшний день она знала даже то, что они с Темировым закончили один универ, только Ник отправился в ОВД, а Геннадий Сергеевич — за лицензией адвоката. Она вообще много чего знала теперь, собрав по крупицам так много за эти месяцы.

Ди несколько секунд разглядывала его, а потом спросила совершенно больным, горьким, измучившимся голосом:

— Как он?

— По-разному. Но держится. Главное, родители будут рядом, помогут.

— Видеть меня не хочет по-прежнему?

Глядя, как Геннадий пожал плечами, Диана лишь досадливо поджала губы. Впрочем, и «досада» — слово не то. Какая уж тут досада? Он даже письмо ее вернул нераспечатанным. А может, это его мама настояла, чтобы Ступаченко ничего не передавал. Оксана Сергеевна ее ненавидела. К Темировым Диана тоже пыталась попасть, наткнувшись ровно на то, чего заслуживала.

И принимала безоговорочно все, что заслужила.

— Диана Борисовна, — со всей возможной рассудительностью проговорил адвокат, — не травите себе душу. Ник решения не переменит, тема вашей связи для него закрыта. Он решил, что вам в этой истории делать нечего, и будет гнуть эту линию до конца. Он не станет больше подвергать вас никаким рискам, хоть оправданным, хоть нет.

— Я совершеннолетний дееспособный человек. Отказать мне в праве выбирать Ник не может.

— Вы себя на его место поставьте. Если бы с вами произошло что-то подобное, вам бы хотелось, чтобы вас видели в таком положении? Вам известен его характер, Диан. Он как-то сказал…

— Что?

— Что просранную жизнь обратно не вернуть. Простите.

Ди сглотнула. И прошептала:

— А еще он сказал, что играть надо теми картами, которые дали. Мне сказал. Если сможете, передайте ему это. Напомните.

— Не стану. У вас настроения и намерения меняются, будто флюгер. А он там один на один с собой. Ему ни надежды, ни разочарования, связанные с вами, ни к чему.

Диана тоже была один на один с собой. Чертовых девять лет. До тех пор, пока однажды не спятила. И она считала эгоистами своих родителей? Да это она чудовище!

— Дело не только в нем, Геннадий Сергеевич, — прошелестела Белозёрская и подняла на него глаза. — Дело еще и в моих решениях. И в ваших. Я хочу добить Русакова. Хотя бы это.

— Диана… ну не просите меня о таком.

— Буду. Мне очень нужно знать все, что знали вы, Темиров и мать Анжелики Русаковой.

— Напишете обличительный памфлет?

— Если это поможет, то какая разница, что я напишу, издам или еще чего выкину. Помогите мне, пожалуйста. Как… как его консультанту.

— Диана, без реальных документов и доказательств вы ничего не сделаете, а они хвосты прячут. То, чем сейчас располагаю я, это капля в море. Доступа к материалам у меня нет, меня лишили его с тех пор, как из всей этой истории убрали Ника. Вообще не подпускают, дело передали Пирусу, он избегает контактов. Если кто и мог бы вам предоставить что-то стоящее, то только он, но вы же сами понимаете, что не получится.

— Он настолько крыса? — устало спросила Ди. И уже почти ожидала услышать что-то вроде «не более, чем вы», но Ступаченко лишь пожал плечами.

— Об этом я судить не могу. Темиров с ним дружил. Не думаю, что он мог дружить с человеком, полностью лишенным принципов.

— Я знаю. Потому и уточняю. Ладно, поняла. Посмотрю, что тут можно сделать.

— Диана, — позвал адвокат. Она повернула к нему задумчивое лицо. — Я прошу вас десять раз подумать, прежде чем светиться. Но если все-таки засветитесь, вам лучше сделать это где-нибудь подальше от эпицентра взрыва. Я подстрахую, я заинтересован. Но даже мне уже угрожали, а Мищенко вообще пришлось уехать из страны.

— Ник не сдался?

— Нет. Но обломало его сильно, он теперь осторожнее. Мы его вытащим, но нужно время и терпение.

— А я буду… я буду осторожной и терпеливой.

Она готова была пообещать что угодно за информацию. Да, из отведенной ей Ником роли она не выйдет, но во всем остальном — сама.

Выбравшись из ресторанчика, в котором встречалась со Ступаченко, Диана запахивала на ходу пальто, накидывала капюшон на голову от моросящего дождя. Несколько шагов до припаркованного автомобиля. Теперь она сама ездила, такси почти не пользовалась. Это как если бы вернулась домой. Город принимал ее в свои объятия снова, последний раз она смотрела его из водительского кресла в девятнадцать лет.

Вспоминалось все. Возвращалось. И хамство на столичных дорогах, и бесконечная загруженность улиц, и… и ощущение восторга от того, что она снова за рулем — тут и сейчас. В древнем городе, который любила.

Да, это был абсолютный камбэк. Тотальный. И как бы ей плохо ни было, она позволяла себе лелеять это важное ощущение дома. До декабря еще было немного времени. Темиров обещал ей незабываемый декабрь, ведь так?

Если она решит это чертово уравнение с тремя неизвестными, то так и случится. А математика всегда ей легко давалась, как и любые науки в школе. Первое действие вот, выполнено.

Второе — она это знала наверняка — выполнить было гораздо сложнее, но уже к обеду этого мрачного, серого ноябрьского дня ей, читавшей дома на диване копии документов о всевозможных экспертизах, предоставленные Ступаченко, позвонил Артур и коротко сказал:

— Получилось, дуй на дачу.

— Он согласился?

— На разговор — да.

На большее рассчитывать пока и не приходилось. Но это уже что-то.

Долго себя ждать Диана не заставила. Она вообще теперь была скорой на подъем, Ник наверняка оценил бы.

Дым стоял коромыслом, мужики курили, а Пирус выглядел так, как будто его приволокли сюда насильно, впрочем, Диана совсем не могла исключить последнего — с Туры станется, здоровый, как бык. Она видела Мишу несколько раз со стороны, теперь познакомилась очно. И хотела бы сказать, что он жалковат, а не получалось — он был злой, как черт, но терпеливо слушал то, что она говорит. Как-то незадолго до последних событий Берегой, описывая Михаила, сказал ей, что все люди делятся на два типа: на тех, кто избегает проблем, и тех, кто проблемы решает. Она понимала, что Тура говорит не только о Михаиле, но еще и о ней самой. Это было несправедливо, но ничего никому доказывать она не стремилась, свои собственные обиды Диана спрятала поглубже. Может быть, они рванут когда-то потом, а прямо сейчас в ней все было нацелено на единственное — на результат. И никакой из возможных, кроме освобождения Темирова, ее не устраивал.

— Интересно, каким образом весь этот твой план поможет снять с Ника обвинения? — проворчал Михаил, глядя на нее в упор, а она раскрывала форточку. Пока ждали, насмолили так, что дышать нечем. А хуже всего было то, что ее тоже тянуло курить. Не курила так много лет, а теперь вот глотку задрало, так хочется. Это все чертовы нервы. Потому, чтобы отвлечься, двигалась почти беспрестанно — и говорила, говорила, говорила, включив все свое красноречие. Тура ее идеей, к счастью, проникся еще несколько дней назад.

— Я умею правильно расставлять акценты, Михаил Иванович. И у меня есть некоторый медийный ресурс.

— Как-то я не видел, чтобы медиа сильно взорвались, когда Русакова-младшего арестовали. А когда отпускали, так вообще тишина. А при таком папе…

— Именно что при таком папе. Смерть Анжелики Русаковой резонанса не вызвала, потому что никому не интересны разборки олигархов с их бабами. Она жила красиво, умерла тихо, а у папы-депутата хватает тяг заткнуть центральные СМИ. Но сейчас мы расскажем эту историю по-человечески и там, где обретаются люди. У меня большая аудитория, а Ник — не жена мажора, а принципиальный мент. Будет совсем другой окрас.

— Ты подставишься. По полной.

— Ну что они мне сделают? Если я взорву это все, их погребет, будет не до меня. И я слишком на виду, чтобы…

— Зато я не на виду. Берегой, вон, не на виду, — мрачно рявкнул Пирус, — мы не можем развернуться — и во Францию махнуть.

— Миш, — поморщился Артур, — она ж помочь хочет.

На этой Туровой мягкости Белозёрская играла как могла. Пусть и с некоторым недоверием поначалу, но он отзывался. Она бы совсем пропала, если бы не чувствовала, как он постепенно оттаивает. Хоть кто-то.

— Тура, во всей этой истории в итоге пострадаю я, ты понимаешь? — оптимизма Берегоя Пирус явно не разделял. — Скажут, что это я слил дело Русакова.

— Ну не ты же его под залог выпускал!

— Я сделал все, чтобы аргументы обвинения выглядели неубедительно! — психанул Мишка. — Навешают, как пить дать. Или сука эта Русаков мстить начнет. Знаешь, я как-то не очень хочу, чтоб меня в итоге как Ника… чтоб вот так.

— Пирус! — гавкнул Тура и быстро глянул на заметно позеленевшую Ди.

Конечно, она знала.

Как он подписывал признание — она знала. Сначала догадывалась, потому что других вариантов не было, а в итоге Артур сгоряча рассказал, когда она к нему приставала по возвращении насчет контактов Ступаченко. Берегой ее наказать хотел, чтобы ей было больно, потому что он сам тоже ведь жил в кромешном аду. Это действительно смахивает на преисподнюю, когда все, будто тени, будто зомби, будто неживые существа — всё знают, но не произносят вслух. И ничего поделать не могут. И глядят друг другу в лицо, подозревая, потому что никто доподлинно не был уверен, что это не его товарищ выбивал показания у Темирова. Каждый день они здоровались друг с другом — и задавались этим самым вопросом.

Информация всплыла почти сразу. Когда Ника выводили из отделения, должна была начаться пересменка. Его расквашенную рожу и как он ноги переставляет кто-то видел, и понеслось. Сколько ни рассказывай, что это в СИЗО его так размалевали, два плюс два все складывать умели.

Диана тоже умела. И воображение у нее было живое настолько, что яркие пятна плыли перед глазами, как от отека роговицы. Она тогда сознание потеряла, перепугав Туру до смерти, а потом не спала несколько суток. И снова присела на снотворные впервые за много-много лет. До сих пор, спустя месяцы, засыпала только на них. Иначе не получалось, но как бы там ни было, демонстративно заламывать руки не собиралась. И опускать их тоже. Лишь крепче сцепила пальцы и отвернулась к плите, чтобы поставить чайник.

— Он знал, на что шел, — продолжал бушевать Пирус. — Но я-то на это не шел, у меня семья. Я им в первую очередь должен, а не бабам, которых Темиров потрахивал.

— Нигде не прозвучит, кто передал мне эти документы, — отстраненно проговорила Диана, проигнорировав его последний выпад. — Я умолчу ваше имя. Я даже не прошу оригиналы, мне нужны фотокопии. Но только те документы, которые оформлял Ник лично. Учитывая, что он был моим консультантом, можно будет сослаться, что я воспользовалась его доверием и сама сделала снимки. Далее… На следствие оказывалось давление. Алексея Русакова отпустили по решению суда после внесения залога. Вы ни при чем. Я не собираюсь никого топить.

— Да ты уже… — махнул на нее рукой Пирус.

Его можно понять. В его вселенной Ник был тотально не прав. Сидел бы тихо в отделении, не заедался бы с Галдырем, не связывался бы с депутатскими сынками, гулял бы с понятной всем Осмоловской — и все продолжали бы спокойно жить свою жизнь.

Диана ведь тоже была для него зверем того же разряда, что и все остальные чудачества знакомого смолоду Ника. Вот как его так угораздило?

Она, между тем, поставила на стол поднос с чашками. Грела ладони. Дом был не протопленный, сидели все в верхней одежде. Пар изо рта шел. Было тихо, никто ничего говорить не решался. Диана смотрела прямо перед собой, зелень с лица сошла, но теперь по нему разливалась смертельная бледность. И голубоватая жилка на виске отчаянно пульсировала. Хотелось зажать ее пальцами, пусть бы успокоилась. Когда все это так или иначе закончится, Диана, наверное, рухнет наземь, как загнанная лошадь. Пусть пристрелят. Но сейчас ей нельзя.

Пирус свалил первым. Предложенный чай пить не стал, поднялся из-за стола, выплеснул кипяток в раковину и ушел, хлопнув дверью. Казалось, ему невыносимо находиться рядом с ней, и она его понимала — в нем слишком многое боролось. Совесть, страх, вина, гнев. Она через это уже перешагнула, а он — нет. Диана умела наблюдать за людьми, это правда, умела считывать эмоции. И потому, когда бахнула входная дверь, она только вздрогнула и осталась сидеть на месте, распрямив плечи. Это Берегой попытался вскочить и вернуть его, но Ди ухватила его за руку.

— Пей чай, — буркнула она. Горло саднило. То ли замерзла, то ли от усталости. Потому чай был кстати.

Домой она возвращалась измочаленная, и за что бы ни бралась, все ей казалось недостаточным, будто можно было сделать больше и лучше.

А ночью, ворвавшись в ее бессонное мучительное бдение, ей в личку упал архив с файлами, которые она просила. По всему получалось, что сразу из дачного поселка Пирус уехал в отделение. Облегчения она не испытала. Короткое слово «Спасибо» прозвучало очень громко, потому что на самом деле она действительно не надеялась, что этот человек отважится им помочь.

Ди поняла бы его. Она сознавала, что такое страх, как он управляет людьми, как он не дает слышать и видеть очевидное или правильное, забивая все органы чувств. Она и сама боялась очень многого. Последнее время особенно, после всего, что происходило в эти месяцы по ее возвращении.

Квартиру она сняла в элитной застройке возле лесопарка в хорошем районе — потому что дом охранялся, потому что в холле и коридорах были камеры, потому что консьерж получал деньги за работу, а не за то, что просто сидит. Если кто-то посторонний примелькается, ей скажут.

В ее сумочке появился электрошокер, а одна — она теперь старалась лишний раз не выбираться. Ее сторожили либо Наташка, либо Алешка. Сегодня не смогли — свалились с гриппом оба сразу, когда у Дианы как раз навалилось.

Когда в ее дверь звонили — она испытывала первобытный ужас, заставлявший сначала зажать руками уши, а уже потом брать себя в эти самые руки и идти спрашивать в домофоне, кто.

Когда же трезвонил телефон, незнакомые номера она старалась игнорировать, а для близких завела другую карту и другую трубку.

И ездила по городу на отцовском внедорожнике, потому что так ей казалось безопаснее.

Пусть до сих пор не было видимых причин считать, что она попала в поле интересов Русаковых, но на мерах безопасности настаивали все, кто ее окружали и знали, что происходит.

Она донимала Растопчина, она пыталась общаться с прокурором, она примелькалась. И это становилось опасным.

Диана понимала, что до конца ни адвокат Ника, ни Берегой ей не доверяют. И если бы завтра она развернулась и сбежала — они не удивились бы тому, что испугалась, потому что ей действительно было страшно. До колик страшно. Но она никому об этом не говорила. Ни единого разу. И если до сих пор она находилась в тени, то уже завтра из нее выйдет, и пути назад не будет. Годами, возможно, ей предстоит оглядываться.

Но в ту секунду, когда в мессенджер упал чертов архив, Диана испытала такой всплеск адреналина, что ее подбросило. В ушах зазвенело, и она вскочила с кровати. Свет в комнате был включен. Архив — раскрыт. Доки она бросила на принтер, чтобы ознакомиться.

Там были протоколы допросов: любовниц Алексея Русакова, врачей, лечивших Анжелику Русакову, ее матери и даже ребенка — суд разрешил поговорить с девочкой в последний момент, за сутки до ареста самого Темирова. Много аудиозаписей: и самих допросов, и с изъятых телефонов. Были заключения психологов и результаты экспертиз. Все это можно было разбирать несколько суток, но столько времени у нее не было.

Потому сейчас Диана выдергивала то, что ей казалось наиболее важным и впечатляющим. У нее только один шанс — зацепить контентом, если взрыва не последует, то ее раздавят. И потому просчитывала, на чем именно делать акцент, как подсвечивать свою историю. Манипуляции перепуганным ребенком — это ужасно. Но вариантов у нее не оставалось. Если бы она не была настолько возбуждена и перегружена информацией, ее душили бы слезы, когда она слушала то, что говорила девочка. И то, как. Но Ди не могла… не могла позволить себе расклеиться. И потому сосредотачивалась через силу.

А еще она отчетливо представляла себе теперь, что каждую минуту чувствовал Ник, все глубже погружаясь в свое расследование. И почему он не смог оставить все просто так. Этого ребенка нужно было спасать. Мать погибшей женщины — тоже нужно было спасать. Он не смог пройти мимо, как бы сильно ни боялся.

Она словно бы шла его дорогой. Она как будто ступала след-в-след. И больше не сопоставляла мента, получившего взятку за ее шкуру, и своего Ника. Это был один и тот же человек, только с разницей в целую жизнь, которая его перековала.

Под утро, допивая неизвестно какую по счету чашку кофе, она накладывала на лицо грим, причесывалась и выбирала бижутерию, потому что читатель должен видеть привычную ему писательницу Диану Белозёрскую, а не замученную месяцами страха, неизвестности и отчаяния женщину.

Потом вместе с этим же кофе она вышла на балкон. У нее был третий этаж, на уровне горящих огнем еще не облетевших кленов. Декорация, созданная природой в занимавшемся дне, подходила, как ей казалось, идеально.

Штатив, свет, камеру — настроила все. Устроилась на стуле за круглым столиком. Поставила свою чашку. Вокруг разложила документы. И запустила запись, чтобы спокойным, лишенным лишних эмоций голосом начать говорить:

— Всем привет! Рада видеть вас на своей странице. Меня зовут Диана Белозёрская, я автор романа «Пролив», и если вы здесь, то, наверное, читали эту книгу. Сегодня я хочу рассказать вам еще одну историю. На статус бестселлера она не претендует, но стала очень важной лично для меня. Начиналась она как сказка про Золушку. Героиня — провинциальная красавица. Герой — столичный принц. Она приехала учиться, а он был сыном известного политика от провластной партии и олигарха, переписавшего бизнес на родителей, жен, детей и, возможно, даже на любимого пёсика. Но история не об этом. Пока что это история о любви. Итак, они познакомились не на балу, а в клубе, туфельки не терялись, ему не приходилось ее разыскивать по всей стране. Через несколько месяцев героиня стала его женой и переехала жить в его квартиру в элитном доме, а вскоре родила ему умницу-дочь. На этом сказка заканчивается. Дальше начинается фильм ужасов в духе «Сияния» Стивена Кинга. Принц оказался садистом, Золушка — его жертвой. А вся их дальнейшая жизнь — это история о домашнем насилии и унижении, изменах и попытках жертвы вырваться. Принц имел проблемы с наркотиками, алкоголем и психикой, а его поведение становилось угрозой и для Золушки, и для ее дочери. Она очень хотела сбежать, но стены элитного дома оказались слишком высокими, а отец-депутат — слишком переживал за свою карьеру и репутацию. Ее не отпускали. Годами она терпела побои, изнасилования и угрозы. Я не берусь заглядывать в ее голову. Я не знаю, чем она руководствовалась, идя на поводу у свекра и оставаясь в этой семье. Я вижу перед собой только многочисленные заключения психологов и выписки из больниц, где лечили ее переломы и сотрясения. Все это не могло закончиться хорошо. Ни одного положительного для Золушки исхода не было. Но однажды она все же попыталась уйти от мужа, подав на развод. В тот день, когда она заговорила с ним об этом, он пришел в ярость и потерял над собой контроль. Сначала он жестоко ее избил, а после заставил написать предсмертную записку и выпить большое количество снотворного. Она скончалась, ее тело нашли слуги. Ребенка, слава богу, в тот вечер не было дома. А жанр истории после этого изменился снова. Теперь это детектив. Что Принц, что его отец-депутат были очень заинтересованы в том, чтобы выдать случившееся за самоубийство. В ход шли угрозы и подкупы — врачей, знакомых и даже полиции. Убийце обеспечили алиби друзья, которые были в деле. Он сам прямиком с места убийства отправился в ресторан, а после в клуб. Все это должно было исключить малейшие подозрения, но им не повезло в одном. Дело досталось очень принципиальному следователю. И этот следователь не мог закрыть глаза на очевидные вещи. Ему мешали работать, его шантажировали, его избивали до полусмерти, требуя, чтобы он оставил все так, как есть, но он, тем не менее, по крупицам собирал доказательства. И шаг за шагом приближался к тому, чтобы виновные в случившемся понесли наказание. И когда он оказался почти у цели, и Принца все-таки арестовали, совершенно неожиданно следователя самого обвинили в изнасиловании и посадили в тюрьму. Только для того, чтобы убрать его из игры. Ни о каком насилии в действительности речи не шло и не могло идти. Девушка, которую заставили написать на него заявление, сейчас лежит с передозировкой наркотиков в больнице. Ее профессия — оказание услуг сексуального характера. Ее доставили в отделение полиции из притона, где она работала, в ту ночь, когда, по ее словам, произошел акт насилия. Медицинское заключение и экспертиза материала фальшивы. Обвинение было сфабриковано. Показания из следователя выбивали под пытками, свидетели также были подкуплены. Человека осудили и сегодня он отбывает наказание за то, чего не совершал и не мог совершить. Все произошло очень быстро, менее, чем за три месяца. Как видите, там, где правосудию нужно, оно работает молниеносно. А где нет — ждет годами. Дело Принца до сих пор тянется. Его выпустили под залог. Буквально два дня назад я видела его в клубе «Авалон» на празднике. Жители столицы знают, я уверена, что это за заведение. Ребенок никак не защищен от пребывания в непосредственной близости от абьюзера и морального урода, имеющего на него родительские права. Мать убитой Золушки — скрывается заграницей. Друзья следователя — запуганы. Морали не будет. В абсолютно аморальной истории не может быть никакой морали, согласны? Но и читать совершенно аморальную историю, мне кажется, незачем. Я не буду об этом писать настоящую книгу. Если виновные не понесут наказания, то мне придется признать, что сила человеческой гуманности слишком преувеличена, а справедливость — пустое слово. Потому я обращаюсь к своим читателям, я обращаюсь к МВД, я обращаюсь лично к министру внутренних дел и уполномоченному по правам человека с просьбой разобраться с тем, что случилось. Настоящее имя Принца — Русаков Алексей Владимирович. Золушка — убитая им Русакова Анжелика Игоревна. Отец-депутат — член фракции «Наши» — Русаков Владимир Антонович. Мать Золушки — Мищенко Лариса Вячеславовна. Следователь, которого незаконно посадили в тюрьму по ложному обвинению, — майор полиции, следователь Темиров Николай Ильич. Он был моим консультантом и помощником в написании нового романа. Бо́льшую часть сведений я получила из личных бесед с ним. Человек, который вел дело Темирова, — капитан Растопчин Константин Юрьевич. По его приказу Темиров был подвергнут пыткам. Судья, допустивший освобождение Русакова-младшего, — Маймур Владислав Семенович. Я прошу содействия и максимальной огласки. Так же я публикую пост с фотографиями результатов экспертиз, протоколов и аудиозаписями допросов. Я очень прошу спасти девочку от изверга-отца. Ее зовут Аленка. Она еще очень маленькая и ей очень страшно. Она не должна воспитываться в этой семье. Также я прошу добиться справедливости в деле Темирова Николая Ильича, требую дополнительного разбирательства, переосвидетельствования и совершения всех необходимых процедур независимыми специалистами. В тюрьме должны сидеть преступники, а не те, кто действительно с ними борется. Если после публикации этого видео со мной или с кем-то из моих близких произойдет несчастный случай, вы будете знать, что… и кто послужил тому причиной. Спасибо за то, что выслушали, друзья. И спасибо за то, что не остались равнодушными.

Ее голос смолкнул. На клене закаркала сорока. И Диана повернула к ней лицо, а потом подняла его к небу, так и смотрела синим на синее, чуть подернутое пурпурными разводами рассвета. Впрочем, на белках ее глаз пурпурной сетки тоже хватало. Журавлиным клином все дальше устремлялась осень. Как же ей было больно сейчас, какой тяжелой была голова, когда нужно, чтобы оставалась ясной. И вместе с тем еще ни разу она не была настолько уверена в том, что хоть раз в жизни поступает так, как женщина, которой ей очень хотелось быть.

Она потянулась к камере и выключила ее. После этого вокруг стало одуряюще тихо.

До наступления этого дня у Дианы было еще пару часов, но она не спала. Она работала с записанным видео и составляла текст для поста, который опубликует в соцсетях вечером. Сперва ей нужно было уладить еще несколько дел.

Когда стало уже более-менее прилично звонить нормальным людям, не опасаясь нарваться на недовольство, что их разбудили, она подняла Литвинову. Та была еще вялой и еле разговаривала. Но отчиталась как стойкий оловянный солдатик, хотя и явно на чистом характере:

«Да, я договорилась. Будут и с Первого, и с Медиастар, и с НВ, и даже с BBC, в общем, топовые каналы я тебе обеспечила. И ты мне просто обязана поднять зарплату, Белозерская, а то на лекарства не хватает».

«Привезу тебе завтра апельсины, если выживу».

«Э-э-э-э! Ты еще должна нашего с Лёшкой кота крестить, прекращай!»

«А что, серьезно? Сейчас уже и котов крестят?»

«За бабки? Ди, ну ты как маленькая».

«А что там с Еленой Яблонской? Будет?»

«Вчера в администрации театра подтверждали ее присутствие. За ней и ее старшей дочерью забронирована ложа. Иначе бы я всех этих журналюг просто не смогла собрать».

«Если в зале действительно окажется первая леди, то это будет мой лучший выход, вершина артистической карьеры», — усмехнулась Ди.

«Я гарантировать, конечно, не могу. Но благослови, господи, жизнь в столице, наши прекрасные театры, великую Владиславу Белозёрску, твой гениальный роман и, уж не думала, что я это скажу, гребаного Половчика».

«Последнего — особенно».

«Мероприятие статусное, все должно пройти по плану… Ди?..»

«А?»

«Ты там как?»

«Горло болит».

«Блин, так и знала, что заразишься! А вообще?»

«А вообще страшно боюсь, что уже не соскочу со снотворного. Помнишь, как в прошлый раз было?»

«Соскочишь. Все будет хорошо, Ди. Держись, крошка».

Ей было очень нужно, чтобы кто-то ей это сказал. Отчаянно нужно. Потому что мантра уже не работала. Сколько ни повторяй себе, что она выберется и из этого, сомнений становилось все больше.

Она вдруг осознала, что хочет жить, как не хотела ни дня до знакомства с Ником. Как же сильно она хочет жить. Не думать о прошлом, не бояться будущего, дышать воздухом, слушать, как птички поют, ходить босиком по траве. По пляжу среди людей в купальнике ходить, черт подери! И не замечать, как ее потрепало, потому что нынешней Диане Белозёрской это уже не важно. Нынешняя, она знала, что не все и не всё в этом мире упирается в ее шрамы.

Она выцепила Матвея перед началом генерального прогона, прекрасно сознавая, что в театре он будет с самого начала дня. Премьера отгремела еще месяц назад, но сегодня повод поднять всех на уши был совершенно особенный. Ди планировала сыграть на этом поводе.

Но чтобы поговорить с Половчиком поводов ей было не нужно. Они пересеклись на лестнице парадного входа. Она просто влетела вперед него в двери театра и бросила за спину:

— Буду ждать в буфете, есть дело.

И в ответ на его подпрыгнувшие вверх породистые брови невесело усмехнулась. Ждать он себя не заставил. Пришел сразу, следом. Перед Дианой стоял стакан воды и валялся блистер с обезболивающим.

— Что с тобой? — проговорил Половчик глядя на этот натюрморт, когда усаживался напротив.

— Давление.

— Рановато, Ди. Ты ж как ребенок.

— Я и в твоем возрасте буду как ребенок. В котором часу у тебя прогон? Разговор будет длинный.

— В одиннадцать. Еще время есть. Что у тебя случилось?

Она набрала в грудь побольше воздуха. Так страшно и непривычно было просить именно его о чем-то. Но выхода у нее все равно не было. И потому на выдохе выпалила:

— Дерьмо. Со мной редко бывает по-другому, но случилось дерьмо. И если ты можешь помочь, помоги.

Его настойчивый взгляд впился в ее лицо. Так, как будто ощупывал. И если это не беспокойство, то Диана не знала, что это. Она протянула ему свой телефон и наушники и тихо сказала:

— Посмотри это видео, пожалуйста. А потом мы поговорим. Я никому его еще не показывала. Мне нужна твоя реакция.

Матвей кивнул, не разрывая зрительного контакта. И молча придвинул к себе ее агрегат, вставляя в уши наушник. Пока он смотрел и слушал, она сидела, просто прикрыв глаза. Странное состояние. Кажется, положит голову на подушку и задрыхнет — а нифига. Столько раз пробовала и нифига. Одни мучения. А сейчас — как на ходу спит. Впрочем, мимолетно. Слишком напряжена.

Через минуту буфетчица принесла Половчику поднос с кофе и какой-то выпечкой. Он машинально заслонил ладонью телефон. Диана усмехнулась — соображает. А когда ролик закончился, он вскинул на нее совершенно нечитаемый взгляд и хмуро спросил:

— И? К чему эта манифестация?

— Я там все рассказала. Сегодня я это выложу на всех своих официальных страницах, и мне нужна максимальная огласка. Я хочу такого шума натворить, чтобы у них у всех крыша поехала отмахиваться от общественности.

— Мне кажется, ты заигралась, Диан. Это не твоя роль.

— Потому что это не роль. Ты же понятия не имеешь, какая я.

— Сумасбродная, — рявкнул Половчик. — И помогать тебе в этой авантюре я не собираюсь. О родителях подумай, о сестре!

— Послушай, я за последние недели сломила сопротивление целой кучи людей. Я добилась присутствия Яблонской через мамины связи, убедила Наташку вытащить все это наружу, доконала ментов, адвокатов и всех, кто могли мне хоть как-то помочь. Неужели ты думаешь, что у меня с тобой не получится? — фыркнула она и все-таки выдавила таблетку себе на ладонь. Забросила в рот, запила водой. Все это — под напряженным вниманием Матвея. Когда она эту чертову таблетку проглотила, он придвинул ей ее телефон и откинулся на спинку стула. Ему его кофе в горло не лился.

— Зачем тебе это? — выдал он.

— Справедливости хочу. От тебя я многого не прошу. Когда артисты выйдут на поклон, мне нужно будет толкнуть речь. В самом конце. Ты можешь их даже вывести со сцены между опусканиями занавеса, чтобы они не стояли возле меня во время этого пиздеца. Я могла бы и так это все устроить, ни слова тебе не говоря, но обязана предупредить, зачем мне это. Потому что это осознанно с моей стороны и должно быть осознанно с твоей.

— Если мы идем на этот шаг, то мы уже подставляемся, потому что тогда и я, и все остальные, вроде как… на твоей стороне. А история, ты сама говоришь, абсолютно аморальная.

— Потому мне и нужно создать шум. Это всех обезопасит, они не посмеют никого тронуть, если мы будем на виду.

— Я бы не был на твоем месте так уж уверен в этом. Судя по всему, отморозки там редкие.

— Не волнуйся. Свою выгоду ты получишь, я тебе отплачу, — ее глаза опасно блеснули.

А на его щеках заиграли желваки — он сцепил зубы и едва ли не скрежетнул ими.

— Диана, давай ты закроешь эту тему до того, как начнешь высказываться. Я и без того помню, что виноват, а ты…

— Тебе же нужны деньги на новый фильм, так? — выпалила она довольно резко. — Я знаю, я наводила справки относительно того, что сейчас происходит… тебе нужны деньги, ты все лето оббивал пороги частных компаний. Деньги будут. Я договорюсь с мамой, «Синема-стрит» тебя поддержит. И тебе даже не придется жениться на мне ради этого. Это выгодная сделка, Матвей.

— А ты еще больше идиотка, чем я думал, — процедил Половчик. — Понятно, что ты невысокого мнения обо мне, и заслуженно, но… это уже перебор, Диана.

— Почему же? Все честно. Ты мне нахрен не сдался, а помощь твоя нужна. Ты мне должен, Матвей, помнишь? Ты не только Ире должен, но и мне.

По его лицу она видела — он помнит. И никогда не забывал. И сильнее всего на земле в эту минуту она хотела бы, чтобы ни у кого никаких долгов, чтобы только по совести. Но в первую очередь именно у нее так не выходило. А он… возможно, он был не таким уж прожженным циником, каким она его считала. Разве циник бы каялся? Тогда, в прошлом. И здесь, сейчас — тоже.

А деньги — это всего лишь деньги.

— Прости, — выдохнула она и опустила глаза. Сама уже не понимала, что творит. — Я действительно поговорю с мамой. Ты получишь финансирование, Матвей, но мне действительно очень нужна помощь. Чисто по-человечески нужна.

— Этот мент, которого посадили… — медленно проговорил Половчик, — это он тогда у тебя дома был?

— Он.

— И это все не было спектаклем?

— А ты… тоже идиот, да?

— Принято. Значит, я должен буду вывести тебя и убрать артистов. Остальное — сама?

— Да. Во время представления я опубликую это видео в сторис. И будет большой пост.

— Репосты тебе организовать? — саркастично хмыкнул Половчик. — Ну раз уж ты поговоришь с Владой…

— За бабки на твое кино? Да ты обязан просто.

— Понял.

Несколько секунд он молча смотрел ей в глаза. За эти несколько секунд Диана вдруг осознала, что вот сейчас отпустила его окончательно. И простила тоже, что бы там ни было. Рано или поздно все ловят свои бумеранги. Она еще не знает, поймал ли он свой или поймает в будущем. Но она простила его. Она больше никому ничего не желала. Она хотела жить своей жизнью.

Только бы это все поскорее…

Потом Матвей поднялся. Забрал свою чашку, придвинул стул. Снова глянул на нее и сказал:

— Надеюсь, у тебя все получится. Насчет спонсорства матери — решать только тебе. Я в любом случае не пропаду и выкручусь. Как обычно.

Весь день до спектакля Диана оставалась одна. Больше девяти часов.

Каждый из них — словно бы в вакууме. Но, наверное, окажись кто под боком, у нее бы не хватило никаких сил, ни моральных, ни физических, для того, чтобы просто говорить и казаться нормальной. Если бы кому-то пришло в голову замерить ей пульс, решили бы, что она вот-вот сдохнет от разрыва слишком перегруженного сердца.

Сейчас она осталась фактически один на один со всеми своими принятыми за жизнь решениями. Вот, Ди, любуйся. Все, что случилось, — вышло под твоим авторством. Каждый росчерк — твоим почерком. И последствия тоже тебе хлебать.

Страх сжал ее горло и больше не отпускал. Ни когда она в очередной раз пересматривала документы, ни когда ставила в отложку посты в соцсетях, где эта функция была доступна. Каждое слово должно быть выверенным, а каждый снимок — подчиняться общей цели. Как в пьесе. Как в книге.

— Шторы синие, потому что синие, — проворчала себе под нос Белозёрская.

И вдруг ее будто кипятком обдало вставшее перед глазами воспоминание.

Это было в мае.

Ник на ее пороге, когда он пришел впервые. Чай в маленькой кофейне на три столика. Она устроилась на подоконнике и казалась самой себе просто невъебенной. А он… он тогда спросил ее, какое ему принять решение, идти ли ему до конца. Диана думала, что решение его уже было принято и до конца он уже шел. Может быть, ему нужно было лишнее подтверждение, что он прав.

Теперь ведь ее очередь, да? Ее — до конца. Как бы сильно ни дрожали колени. Потому что он тоже боялся. Он не мог не бояться.

На часах было почти десять вечера. Она стояла за кулисами, вцепившись трясущимися пальцами в свой телефон, разрывавшийся звуками входящих. Минутой ранее сторис было опубликовано. Глаза слепили прожекторы, и почему-то было ужасно жарко. Ей оставалось сделать шаг, чтобы ступить на сцену. Всего один-единственный. А потом ведь должно стать легче, когда дойдет до края?