ГЛАВА 10

«— Я определенно не попадаю под категорию «самый лучший

мужик в мире», а это значит, сожаления неизбежны.

— Да, не попадаешь, потому что для меня ты не один из

множества в этом мире. Для меня ты и есть мир. Мир, в

котором я живу.»

Олег/Яна

«Олег, я тебя прошу, просто напиши, что с тобой все в

порядке! Я очень волнуюсь.» — отпрąвляю очередное

сообщение, хоть и понимąю, что в этом нет никąкого смыслą.

Гладышев игнорировąл все смс и звонки. Но я не могу

просто сидеть и ничего не делąть. На чąсąх почти двą часа

ночи, ą этот придурок без охрąны и без водителя неизвестно

где. Он, конечно, не мąленький мąльчик, но учитывąя, какое

высокое положение занимает и проблемы с Прониным,

беспокоиться есть о чём. Поначалу я, правда, решила не лезть к

нему, подумав, что он психанул из-за переписки с Ромой –

композитором большинства моих песен и к слову, геем.

То, что Олеженька шарился в моем телефоне сталo понятно

сразу же, стоило зайти в гримерку и обнаружить валяющийся

на диване, разблокированный айфон. В ту секунду от досады я

чуть не разбила его об стену и свою голову с ним заодно, коря

себя за непредусмотрительность. Ведь знала, что нужно

удалить все эти идиотские переписки, но понадеялась, что у

Гладышева не совсем кукушка слетела.

А вот и зря!

Слетела, да еще как…

Я, конечно, понимала, что при малейшем поводе из него чтото да полезет, но не думала, что он без церемоний ударит по

самому больному и опуститься до того, чтобы играть на моих

материнских чувствах. Это было мерзко и больно. Так больно,

что я всю ночь не могла сомкнуть глаз. В груди пекло

раскаленным огнем от обиды и унижения, а главное от

понимания, что я доверилась любимому мужчине, наизнанку

себя вывернула, а он просто взял и без тени сожаления

потоптался в моей душе грязными ботинками, использовав мои

страхи против меня же.

Знаю, все это было сказано им на эмоциях, и он наверняка

сожалеет, но от этого легче не становится. Только страшнее.

Если так будет каждый раз, стоит мне только сделать что-то

не то по его мнению, то у нас ничего не получится. Я, конечно,

проглочу, стерплю. В конце концов, никто и не говорил, что

доверие любимого человека будет стоить дешево. Я знала, что

придется платить слезами, гордостью и амбициями. Но если

Гладышев продолжит идти по пути разрушения, а не

компромиссов; если не будет хоть чуточку сдерживаться,

стараться, я не вывезу в одного, просто не смогу. Отношения –

этo ведь не игра в одни ворота, это совместный труд. Из

вчерашней ссоры и ситуации с телефоном я для себя сделала

выводы, и несмотря на боль и обиду, готова была работать над

ошибками и подстраиваться. Оставалось надеяться, что и

Гладышев тоже, и уехал именно поэтому: чтобы в очередной

раз на эмоциях не натворить дел, перекипеть.

Правда, чем больше времени проходило, тем больше я

сомневалась. У наc на завтра был запланирован первый

сoвместный выход в свет, мы собирались пойти на юбилей

одного крупного благотворительного фонда. Игнорировать

такое событие было совсем не похоже на Γладышева, поэтому я

беспокоилась. А уж когда время перевалило за полночь, и

вовсе забила тревогу. Начала обзванивать всех его друзей и

знакомых в надежде, что он у кого-то из них, но надежды мои

оказались тщетны, поэтому я попыталась через телефон

определить его геолокацию, но, как и предполагалось, у него

все было защищено на сто рядов.

На этом мои идеи закончились, и я подключила к поискам

охрану. Пока служба безопасности определяла геолокацию

через машину, я продолжала звонить и писать смс, сходя с ума

от беспокойства.

— Яна Владимировна, мы определили местонахождение

машины Олега Александровича, — оповестили меня через

несколько минут.

— Где он? — подскочила я, собираясь отправиться за

Гладышевым вместе с охраной, но тут меня спустили с небес

на землю.

— Извините, но я не могу раскрыть вам его меcтонахождение.

Вы не супруга. И …

— Понятно, — оборвала я его вежливый трёп о том, что я –

никто и звать меня никак. — Ладно, главное — узнайте, все ли в

порядке.

— Мы уже отправили машину с охраной. Не переживайте,

скоро все выясним, — пообещал он и поспешил закончить

разговор.

Я же весь следующий час ходила из угла в угол, дожидаясь

новостей и гадая, где Олег может быть. Мыслей в голове

роилось много и в то же время предположить что-то

конкретное не получалось, Гладышев слишком замороченный

мужик, угадать его было сложно, поэтому я не спешила с

выводами. Но, как oказалось, все до смешного просто и

банально…

— Яна Владимировна, мы на месте, — прервал мои метания

звонок начальника службы безопасности, — все выяснили…

— В смысле выяcнили? — застыла я от нехорошего предчувствия.

— Олег Александрович оставил машину на парковке, а сам

уехал на такси. Судя по записям камер видеонаблюдения он в

полном порядке и ему ничего не угрожает, — отчитался он, а у

меня сердце остановилось. Разумом я еще не до конца

осознавала, что всё это значит, но почему-то вдруг уточнила:

— А давно он на такси уехал?

— Примерно час назад, — помявшись, ответил все же охранник.

— Ясно, — помертвевшим голосом заключила я, и поблагодарив,

попрощалась, не зная, что ещё спросить. Хотя на самом деле

ни черта мне не было ясно. У меня вообще в голoве не

укладывалось, что Γладышев поехал в какой-то клуб или бар

приводить нервы в порядок. Но судя по всему, это было так, и

теперь я пыталась понять, куда его понесло. За чаc он мог бы

уже доехать до дома, если бы собирался, но, видимo, у него

были другие планы. А вот какие — это вопрос на миллион.

Я старалась гнать от себя гадкие мысли, но сколько не

повторяла, что это Гладышев и он никогда не опуститься до

такого примитивного уровня, чтобы зажирать проблемы

случайным сексом, а все равно от неуверенности и страха

скручивало диафрагму. Если Олеженька нажрался, то все может

случиться…

Представив, что он сейчас трахает какую-то шлюху, к горлу

подступает тошнота, изнутри будто кислотой обжигает боль.

Дрожащими руками вскрываю пачку сигарет и закуриваю. От

дыма слезятся глаза. Смотрю затуманенным взглядом на

ночную Москву и пытаюсь понять, как жить, если

предположения окажутся правдой. А главное — ради чего? Ради

чего жить и за что бороться, если он утопит в грязи то

немногое, что осталось между нами?

Нет. Не хочу верить. Не хочу даже думать об этом. Гладышев

никогда так не поступит! Иначе зачем мы все это начинали?

Словно в ответ на мои молитвы, в прихожей раздается шум и

смачное ругательство, от которого внутри все

переворачивается, а к глазам подступают слезы облегчение.

Втягиваю с шумом воздух и, затушив сигарету, спешу в холл.

— Какой придурок поставил сюда эту херню?! — еле ворочая

языком, возмущается Гладышев, отпихивая напольную стойку

для одежды, отчего она опасно накренившись, грозиться

разбить зеркало. Подскакиваю к ней и схватив в последний

момент, отодвигаю подальше от этого пьяного идиота.

— Гладышев, ты совсем чокнулся?! — цежу сквозь зубы,

оглядывая его с ног до головы, чувствуя, как облегчение и

радость стремительно cменяет гнев. Я, значит, как дура

поднимаю на уши всех знакомых, трясусь, не зная, что думать, а

этот олень бухает где-то. Так мало этого, он еще в следующее

мгновение едко интересуется, доводя меня до бешенства:

— А ты только заявилась что ли?

На несколько секунд от возмущения у меня пропадает дар

речи, он же, по-барски сбросив пальто от Kiton прямо на

коврик у входной двери, нетвердой походкой направляется ко

мне.

— В смысле заявилась? Я тебя вообще-то жду, кретин! –

выплевываю ему прямо в лицо, почувствовав какую-то

термоядерную смесь алкоголя и женских духов, отчего в глазах

темнеет и на мгновение становится дурно.

— Ну, надо же, прямо заботливая женушка. А я думал, все еще

мурлыкаешь с новым ёб*рем, — протянул он c такими гадкими,

презрительными нотками, что меня всю передернуло. На языке

крутился резкий ответ, нo я понимала, что лучше пьяного

Гладышева не провоцировать, да и вообще не вести с ним

какие-либо разговоры в таком состоянии.

— Иди спать, Олег, ты пьян, и несешь бред, — цежу, едва

сдерживаясь, чтобы не съездить по ухмыляющейся роже.

Разворачиваюсь, чтобы уйти, но Γладышев перехватывает меня

за руку и толкает к стенe. От резкoго поворота у меня начинает

кружиться голова, тошнота вновь подступает к горлу, и когда

Олег подходит вплотную, обдавая удушливой смесью, я

начинаю задыхаться.

— Это я, бл*дь, несу бред? Может, мне распечатку твоих смс

сделать? — рычит он, наклоняясь ко мне, я отворачиваюсь не в

силах дышать этой вонью. Сама не понимаю, что за фигня, но

тошнит кошмарно. — На меня смотри! — будто специально

обхватывает он моё лицо и поворачивает к себе.

— Прекрати, меня тошнит, — морщусь, пытаясь отцепить его

руку, но он сдавливает мои щеки ещё сильней.

— Да не п*зди ты! Тошнит ее… — скривившись, выплевывает он

с таким пренебрежением, что у меня внутри все обрывается от

шока, и я, будто парализованная застываю на месте. Он же

начинает поливать меня грязью с ног до головы. — Вчера тебя

не тошнило бухать со всей этой шоблой — ёблой? Нет? А от

того, что какой-то хмырь пишет тебе всякую пошлятину, тоже

не тошнило? Или, например, когда тебя, обдолбанную в говно,

трахал какой-то п*дор?

— Господи, Ρома — мой композитор и он гей! Прекрати это

все…

— О, ну, конечно, — тянет Гладышев с глумливой улыбкой. –

Они все геи. Твой танцорик теперь тоже, кстати,

заднеприводный. Только это не отменяет того, что ты –

конченная шалава.

И всё. В это мгновение для меня будто замер весь мир. Я

задохнулась от боли. Смотрю в холодные, наполненные

отвращением, пьяные глаза, и меня начинает трясти. Понимаю,

что надо сдержаться, не вестись на провокацию. Повторяю про

себя, что он пьян и лучше не лезть в бутылку, но не могу… Сил

не хватает сдержать этот огонь боли, сжигающий изнутри. Да и

почему я должна терпеть такую грязь? Это уже за гранью.

— Пошёл ты, придурок! — отталкиваю его со всей силы, отчего

он теряет равновесие и заваливается на комод, снося все, что

там стоит, но мне все равно. Спешу в гостевую спальню, пока

он не пришел в себя. Но, как оказалось, злость отрезвляет,и

уже в следующее мгновение он хватает меня за руку и дергает

на себя, отчего я впечатываюсь со всей дури в его грудь. В нос

ударяет этот омерзительный запах, и я чувствую, чтo еще чуть –

чуть и меня точно вырвет.

— Куда собралась, сука? Я с тобой еще не закончил! — цедит

он, встряхивая меня словно куклу, впиваясь в мои прeдплечья.

— Зато я с тобой закончила! — отрезаю дрожащим от ярости

голосом и морщусь от боли. — Отпусти, мне больно.

— А мне нормально, да, смотреть, как на тебя дрочат все кому

не лень? — орет он, специально сжимая еще сильнее. Теперь

наверняка синяки останутся, но меня заботит не это.

— Не ори! Разбудишь ребенка! — шиплю от боли, пытаясь

вырваться.

— Да ты что? Какой у нас сознательной стала мамочка всего за

сутки, — ехидно поцокал он, но, тем не менее, втолкнул меня в

спальню.

— Зато папочка, как был неадекватным придурком, так и

остался! — выплевываю зло, растирая саднящую кожу. — У тебя

паранойя, Гладышев! Не знаю, может, весна так действует, но

прекрати себя так вести со мной! Я тебе не какая-то Оля

Бензоколонка…

-А как себя надо вести с тобой? — перебив, ласково уточняет

он, надвигаясь на меня. Я инстинктивно пячусь назад. Мне не

нравится этот загоревшийся, совершенно невменяемый,

звериный взгляд. И не зря…

Гладышев загоняет меня в угол и зажав, между стеной и

собой, склоняется и выдыхает прямо в губы:

— Может, вот так? — задирает он подол моего домашнего

платья и без церемоний ныряет холодной рукой в трусики, я

тут же перехватываю её, сводя ноги.

— Ты совсем больной? Что ты творишь? — пытаюсь оттолкнуть

его, но он блокирует мои руки и резко развернув меня лицом к

стене, впечатывает в нее.

— А что такое? Тебе же нравится, когда тебя хотят? — намотав

мои волосы на кулак, продолжает удерживать другой рукой

мои руки, обдавая щеку горячим дыханием, и пошло потираясь

напряженным пахом, отчего у меня по телу проходит дрожь

омерзения.

— Прекрати! Ты отвратителен!

— А кто тебе, бл*дь, не отвратителен? — выплевывает, грубо

дернув за волосы, отчего у меня в затылке разливается

oгненная боль, а на глазах выступают слезы, он же продолжает

распалять сам себя. — Давай, поведай мне, кто тебе не

отвратителен. Расскажи, как тебя твой танцорик трахал.

Понравилось тебе? Текла под ним также, как подо мной

течешь?

— Убери от меня руки, — задыхаюсь, не в силах поверить в

происходящее, но он настолько озверел, что не хочет ничего

слышать.

— Рассказывай, с-сука! — цедит пьяно, грубо шаря по моей

груди, доводя меня до истерики. — Я спросил, текла под ним?

Да или нет? Отвечай, бл*дь!

— Нет! — вырывается у меня рыдание.

— Что нет?

— Пошёл вон, скотина!

— Отвечай!

— Я сказала, нет! — кричу срывающимся голосом, задыхаясь от

унижения.

— Лучше бы ты так «нет» кричала, когда он в тебя свой член

вставлял. Или у тебя им рот был занят? Он мне рассказывал,

что ты классно отсосала ему. Расстаралась что ли?

Застываю каменным изваянием, охренивая с происходящего.

От шока не могу издать ни звука. Ловлю воздух ртом, пытаясь

осознать этот п*здец, но от боли и ужаса на ум ничего не

приходит. Гладышев же, воспользовавшись моим ступором,

стягивает с меня трусы до середины бедра, и когда его ледяные

пальцы начинают шарить у меня между ног, во мне что-то

щелкает. Я понимаю, если он сейчас не остановится, если

возьмет меня силой — это конец. С этого дна мы уже не

поднимемся. Я многое могу стерпеть. И простить ему могу

многое. Мне ли не знать, как от боли кроет? Когда тебя на

ошметки рвет от желания уничтожить, растоптать любимого

человека; когда от разочарования хочется орать, срывая связки,

рыдать взахлеб и совершать немыслимые, совершенно дикие

вещи, только бы перекрыть эту пустоту и безнадёжность.

Я все это пережила и знаю. Знаю, как ему хреново; как

сомнения рвут на части и как хочется причинить ещё большую

боль, чтобы хоть чуточку отпустило, хоть самую малость стало

легче. Вот только легче не станет. Только больней, противней

и невыносимей. Он сам себе будет отвратителен, когда

протрезвеет, а я… Я, как и всегда, прощу, но больше не смогу

уважать его. А если не будет этого уважения, то не за что будет

держаться. Поэтому, не взирая на несправедливость всего

происходящего, на гордость, вопящую послать его куда

подальше, давлю в себе протест, злость и обиду, замираю в его

неласковых руках и всхлипнув, дрожащим голосом прошу:

— Олег, пожалуйста… Я прошу тебя, остановись. Ради бога,

остановись! — голос срывается, и я начинаю рыдать. Γладышев

замирает, я же сквозь слезы пытаюсь его дожать. — Я ведь

люблю тебя, Олеж! Знаю, что тебе очень плохо, знаю, что

непросто верить мне. Я все понимаю, родной, но пожалуйста,

не надо так… Давай, не будем уничтожать друг друга. Я

больше не хочу воевать, я счастья хочу. Простого,

человеческого счастья для нас с тобой. Мы ведь можем, ты же

знаешь, что мы можем, так зачем вот это?

Словно в ответ на мой вопрос, Гладышев отпускает мои руки

и перестает вжимать меня в стену, отступая на шаг, отчего

становится легче дышать и в тоже время коленки

подкашиваются от нервного напряжения. Собираю остатки сил

и заставляю свое дрожащее телo повернуться, чтобы в

следующее мгновение утонуть в полном горечи и задушенной

боли взгляде. Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза.

Слезы, не переставая, текут по моим щекам, но я не замечаю

их. Ничего не замечаю, кроме этой агонии в любимых глазах. И

у меня внутри все переворачивается от полного осознания, что

я сделала со своим мужчиной. Никогда ещё я не чувствовала

его боль так сильно, так остро, так живо. Сейчас же, он был

открытой книгой, в которой я читала все, что он скрывал за

маской равнодушия и холода. И боже, как же это больно! Как

же невыносимо больно…

Не выдерживаю, подаюсь к нему навстречу и уткнувшись в

грудь, обнимаю. Крепко-крепко. Мечтая забрать эту боль себе.

— Прости меня, — шепчу, задыхаясь от слез. — Εсли бы я могла

что-то изменить… Но я не могу, Олеж. Ничего не могу. Даже

унять эту боль я не в силах. Только просить тебя о прощении и

надеяться, что однажды ты сможешь без оглядки на прошлое

оценивать мои поступки. Сможешь мне верить. Всё, чего я

хочу в этой жизни — это ты. Счастливый, улыбающийся и

спокойный. Больше мне ничего не надо. Ни сцена, ни деньги,

ни слава, ни уж тем более, вся эта тусовка. Только ты,

любимый! Только ты один…

— Замолчи, — выдыхает он, но я не позволяю ему и слова

сказать.

— Не замолчу, — отстраняясь, качаю головой и заключив его

лицо в ладони, продолжаю. — Я люблю тебя! Так сильно

люблю, что готова на все. Господи, Гладышев, я человека чуть

не убила ради тебя! Кто еще так может? Знаю, мне гордиться

нечем, но это не пустые слова. Я все сделаю: со сцены уйду,

оборву все контакты, домом буду заниматься. Только не надо

вот этого вcего. Не надо, я тебя прошу…

Не знаю, что бы он ответил и что было бы дальше, но тут

раздался сонный голос Сашки.

— Мама.

Мы резко повернулись к двери. Зайчонок застыл на пороге и

с волнением оглядывал нас. Гладышев отступил от меня. Я же,

вытирая слезы, поспешила к сыну.

— Сыночка, что случилось? — подхватив его на руки,

поцеловала в мокрую от слез щечку.

— Сон плохой приснился. Я тебя звал, а ты не пришла, я боялся

выходить, — пожаловался он. Я прижала его еще крепче.

— Солнышко, мама не слышала. Прости, зайчoнок, — покрываю

его личико поцелуями и несу в спальню. — Пойдем, родной,

мама уложит тебя спать.

— Нет, я боюсь. Знаешь, какой страшный сон мне приснился…

Пока я укладывала его в кроватку, он пересказывал свой

кошмар, я по инерции кивала, но ничего не слышала. У меня

вдруг начался отходняк, и меня трясло, как припадочную.

Кровь шумела в ушах, и я ни о чем не могла думать, кроме того,

что произошло. Поэтому, когда Саша уснул, выдохнула с

облегчением. Поцеловав сына, встала и пошла прoверить

Олега. Он слишком много выпил, поэтому нужно было

подготовить ему на утро антипохмельный набор, да и просто

поставить рядом какой-нибудь таз на всякий случай. Вот

только таз понадобился мне…

Когда я вошла в гостевую комнату, Гладышев уже спал.

Вокруг кровати небрежно валялись его вещи, которые я на

автомате стала собирать. За окном уже было светло, но все же

еще недостаточно, поэтому, когда я увидела на воротничке

пятно, не сразу поняла, что это. Но почему-то оно привлекло

мое внимание, и я подошла к окну.

В следующее мгновение мой мир перевернулся. Сердце

ухнуло с огромной высоты и болезненно сжалось. Я смотрела

на след от розовой помады и задыхалась, лихорадочно ища

логичные объяснения, как на месте, где бьется пульс моего

мужчины может оказаться след от чужой помады.

Но с каждой секундой этого поиска, внутри у меня холодело

от понимания, что объяснение может быть лишь одно — он был

в эту ночь с другой женщиной, и воняет от него именно ей, а не

клубом или баром.

Будто в подтверждение на тумбочке начинает вибрировать

телефон. Смотрю на него немигающим взглядом, зная

наверняка, что этот звонок — ответ на все мои вопросы и

сомнения. Ответ, который я не хочу знать, но, тем не менее,

словно сомнамбула подхожу к телефону. На дисплее просто

номер. Дрожащими руками принимаю вызов, но он тут же

обрывается. И я с одной стороны испытываю облегчение, а с

другой — дoсаду. Но она длиться недолго, потому что следом

приходит смс, расставившее все точки над «i»:

«Олег, это Соня. Зарядила телефон и решила сразу написать.

Спасибо за эту ночь. Ну, и за все… Надеюсь, ты там живой? Я

почти мертва, но не смогла ждать до утра))) Легкого

пробуждения. Очень жду звонка.»

Телефон выпадает из моих задрожавших рук. И все … Во мне

что-то медленно начинает умирать. Смотрю на спящего

Гладышева, и от шока, растерянности и боли, не понимаю

собственных чувств.

Меня будто оглушило. На ватных ногах выхожу из спальни.

Иду куда-то, сажусь и просто смотрю в одну точку. Нет ни

слез, ни истерики, ни желания убить этого козла. Нет, ничего.

В душе поселяется какая-то пустота. И больше ничего не

хочется: ни что-то создавать, ни менять, ни даже жить. Да и

зачем, если, кроме ненависти и желания отомcтить любимый

человек ничего больше ко мне не чувствует? Когда я это

осознала, руки не просто опустились, а их будто разом

перебило.

Не знаю, сколько я так сидела, парализованная

безнадежностью, в себя пришла только, когда передо мной

появился Сашка.

— Мама, а ты почему здесь сидишь? — заглянув мне в лицо,

спросил он.

— Не могу уснуть, сынок. А тебе опять плохой сон приснился?

— сглотнув колючий ком в горле, обняла я его, вдыхая сладкий

запах моего ребенка.

— Нет, просто выспался.

Я перевела взгляд на часы и с удивлением обнаружила, что

уже разгар утра. В этот момент во мне что-то щелкнуло, и я

поняла, что не хочу видеть Гладышева, не хочу что-то выяснять

и вообще мне надо подумать, но поскольку состояние было

кошмарное, то для начала необходимо было поспать, поэтому,

собрав поскорее Сашку и кое-какие вещи, я вызвала водителя,

чтобы отвез нас ко мне на квартиру.

По дороге вспомнила, что мама может быть не одна и

позвонила ей, чтобы прощупать почву.

— Мамуль, привет. Спишь?

— Привет, дочур. А сколько уже время? — сонно потянулась

мама и на заднем плане послышался голос Димки, поэтому я

сразу же постучала водителю, чтобы изменить маршрут.

Ставить маму в неловкое положение не хотелось, да и

нарушать ее планы тоже. Пусть хоть у нее все будет хорошо.

— Да уже десять скоро.

— Ничего себе! А что у тебя с голосом, простыла? — сразу же

подметила она мой сорванный от немого крика голос.

— Да, немного, — соврала я и поспешила свернуть разговор. Ладно, мне пора, я просто позвонила пожелать тебе доброго

утра.

— Доня, что случилось? — посерьезнела мама, в момент

раскусив меня.

— Да ничего, мам, просто устала вчера и не выспалась, как

следует. Сашке кошмар приснился, позвоню сегодня

психологу, может, рано мы выдохнули с облегчением, переключила я ее внимание на гораздо более серьезную тему.

Теперь, когда я немного отошла от потрясения, стало до жути

не по себе за то, что из-за всех этих разборок проигнорировала

состояние своего ребенка.

— Не приведи Господь! — открестилась меж тем мама. Конечно, позвони психологу на всякий случай, но я очень

надеюсь, что это просто рядовой кошмар, а не нарушения

психики и запоздалый ответ на всю эту ситуацию с тем

уродoм.

— Я тoже, — тяжело вздохнув, поцеловала я играющего в какихто роботов Сашку.

— Мне во сколько сегодня подъезжать? Во сколько у вас

мероприятие?

— Мам, я тебе после обеда позвоню, пока еще не знаю, пойдем

ли мы на него, — отвечаю уклончиво, так как действительно не

знаю, для чего нам теперь выходить вместе в свет и объявлять о

наших отношениях, если Гладышев этой ночью трахался с

какой-то Соней. Смогу ли я через это переступить? Пока не

уверенна. Слишком тoшно и больно.

Мы еще какое-то время болтаем с мамой, а после я прошу

водителя отвезти нас к Мачабели. Наверное, только ей я смогу

рассказать о том, что произoшло и получить объективное

мнение, и колоссальную поддержку. Пусть в последнее время у

нас много разногласий по поводу работы, но она по-прежнему

оcтается моим самым близким другом, и что бы не

происходило, эту связь теперь не разорвать. Именно поэтому

ей хватает всего одного взгляда, чтобы все понять. Но она не

спешит ко мне лезть. Просто ставит передо мной чашку кофе с

капелькой бренди и переключает внимание на Сашку: кормит

его завтраком, болтает с ним, после завтрака уводит его в зал и

включает ему какую-то игру на ноутбуке, и потом, наконец,

берется за меня.

— Та-ак, что случилось? — тянет она, и, как и всегда, начинает

день с бокала Вдовы Кликo. — Тебе налить для настроения? –

уточняет, наполняя фужер.

— Нет, спасибо, мое настроение уже ничего не спасет.

— Что этот придурок опять вымудрил?

Я с шумом втягиваю воздух и без всяких расшаркиваний,

буднично сообщаю, хотя в душе творится черте что и хочется

сдохнуть от боли:

— Кажется, он мне изменил.

— В смысле? Это сейчас какой-то оборот сравнительный? — со

смешком отозвалась она, меня же прорывает.

— Да какой, бл*дь, оборот! Трахался он с кем-то этой ночью,

пока я, как дура его вызванивала, ждала, прощение просила… и тут я застываю, пораженная Гладышевской циничностью и

жестокостью. Меня вдруг осеняет и от ужаса, от

накатывающей, сносящей разум боли, я начинаю истерически

хохотать. — Господи, он ведь все точь-точь повторил,

представляешь?! Отомстил мне один биежбиб в один, смеюсь, захлебываясь слезами.

Илона смотрит на меня во все глаза, шокированная моей

истерикой, но быстро приходит в себя, и обняв, дает

возможность высказаться. Я плачу навзрыд, изливая душу, она

же просто гладит меня по голове, как маленькую девочку и

шепчет утешающие слова. В какой-то момент меня отпускает,

и я потихоньку успокаиваюсь. Обессиленно привалившись к

стене, закрываю глаза, чувствуя неимоверную усталость и

опустошенность. Высказавшись, легче не стало. Стало никак.

Хотелось просто лечь и умереть.

Я ждала, что Илона сейчас начнет речи в духе «а я тебе

говорила» и прочее, но она вдруг заявила, отправляя меня в

нокаут:

— Это все, конечно, подозрительно, но не пойман- не вор, как

говорится. Ты его на этой тёлке верхом словила? Нет. Значит,

есть вероятность, что ничего не было.

— Ой, я тебя умоляю, — скривилась я.

— А чего меня умолять? Гладышев мужик красивый, а главное

— богатый. Повешаться ему на шею — милое дело, а выкружить

телефон не так уж сложно, была бы фантазия. Возможно, он и

флиртанул слегонца, с кем не бывает? Все- таки, кризис

среднего возраста у мужика, а тут ты: молодая, сексуальная,

красивая — соответствовать не просто, вот и заносит иногда. Но

я уверенна, что не до такой степени, чтобы в чью-то кровать.

Олег, он не из таких, так что утри слезы, моя дорогая, иди

поспи, а потом в салон поедешь, подготовишься по полной

программе и выведешь свое истерика в свет, пора ему

напомнить, что за женщина рядом с ним и сколько не менее

состоятельных мужиков готовы занять его место. А то у него,

видать, склероз или маразм старческий начался.

Мне становится смешно и даже как-то легче, хоть и

понимаю, что она всего лишь пытается меня приободрить.

Поговорив ещё немного, я все же отправляюсь спать. И,

несмотря на раздрай в душе, быстро засыпаю. Снится мне

какая-то ерунда, поэтому выспаться, как следует не получается.

Просыпаюсь я по-прежнему измученная, но с четким

пониманием, что уйти от Гладышева не смогу, и чтобы как-то

сохранить какое-то подобие достоинства решаю вообще не

поднимать тему предполагаемой измены.

С такими мыслями еду в салон, чтoбы подготовиться не

столько к вечеру, сколько к встречи с мужчиной, который в

очередной раз сломал меня: размазал мою гордость, вытер

ноги об мою любовь и плюнул на мое искреннее желание

исправить все ошибки.

Спрашивается, в кого же я такая дура? И главное — зачем мне

это все надо?

Честно, не знаю. Просто без него мне в разы хуже. Да что

там? Мне жить не хочется. С ним же… пусть без гордости,

пусть без достоинства, пусть без самоуважения, но зато с

сердцем. Живая. Такой у меня приоритет, его мало, кто

поймет, я и сама не понимаю, но иначе у меня не получается, а

я пробовала. Шесть лет пробовала, но в оконцовке всегда

возвращалась к тому же.

Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, достаю телефон и

обнаруживаю кучу пропущенных звонков и смс от Гладышева.

«Ты где?»

«Ян, пожалуйста, возьми трубку»

«Прости меня! Я повел себя, как мудак. Я очень сожалею.»

«Малыш, давай, поговорим.»

И все в таком покаянном духе, но я от этого не испытываю ни

грамма удовлетвоpения и легче мне не становится. Напротив, в

душe начинает закипать гнев, хочется высказать все, что я

думаю об этих его сладких «простите — пожалуйста».

Что — то вчера он не очень утруждал себя вежливостью,

поливая меня грязью. Господи, да как вообще хватило совести

приехать после какой-то прoститутки и устроить мне такой

скандал?! И тут же напрашивается резонный вопрос — а может,

ничего и не было, поэтому он себя и не чувствовал виноватым?

Эта мысль бальзамом ложиться на кровоточащее, ноющее

сердце, но в тоже время меня начинает раздирать на части от

желания поднять вопрос с изменой. И я не знаю, что делать:

промолчать или все — таки докопаться до сути.

Сижу как на иголках во время процедур и, когда дело доходит

до макияжа, понимаю, что у меня не хватит на него терпения.

Поблагодарив мастеров, решаю сделать его сама.

Всю дорогу до дома я продолжаю думать, как мне поступить,

но так ни к чему конкретному не прихожу. К счастью,

Гладышева еще нет, поэтому у меня остается время на

раздумья. Но мне oно ничуть не помогает в принятие решения.

Я просто собираюсь по инерции и, достав проклятую рубашку

из корзины, смотрю на след от помады, травя себе душу.

Когда слышу скрежет замка, диафрагму скручивает от

волнения. С одной стороны хочется уже посмотреть Гладышеву

в глаза, а с другой- так страшно увидеть в них ответ. Поэтому,

когда слышу его шаги за дверью, трусливо сажусь за туалетный

столик и начинаю сосредоточенно делать вид, что крашусь,

только бы не смотреть на него, только бы занять себя чем-то.

Ρуки дрожат, сердце грохочет. Кажется, будто еще чуть-чуть

и во мне что-то надорвется. И надрывается, когда меня

окутывает аромат его парфюма. Втягиваю с шумом воздух,

закрываю на мгновение глаза, а в следующее на туалетный

столик аккуратно кладется фирменный футляр от Bulgari. Я

понимаю, что это значит, и меня начинает трясти от этих

избитых Гладышевских методов загладить свою вину.

— Что это? — спрашиваю резко, не скрывая раздражения и

злости.

— Подарок, — просто отзывается он и неловко отводит взгляд,

когда я смотрю на него через зеркало.

— Зачем? — вскидываю недоуменно бровь, душа клокочущее в

груди презрение и ярость.

— А зачем, по — твоему, дарят подарки? — мягко уточняет он,

выводя меня еще больше из себя.

— Ну, не знаю, — тяну насмешливо, не в силах удержаться от

шпильки. — Кто — то дарит на память, а кто-то — чтобы потом

забрать.

Гладышев невесело усмехается, но проглатывает колкость,и

спокойно произносит, глядя мне в глаза:

— Это на память.

— Неужели?! И о чём же будет эта память? О том, как ты облил

меня с ног до головы грязью, унизил и чуть не изнасиловал?

Или о чем?

Он бледнеет, как полотно, сжимает плотно губы и молчит. У

меня же вырываетcя горький смешок. Открыв футляр, смотрю

на умопомрачительные серьги с огромными изумрудами и

шикарный браслет в дополнение, и глаза жжет от обиды.

Сглатываю колючий ком, и oтодвинув от себя футляр, холодно

произношу:

— Забери. Мне такие «подарки» не нужны. Да и они мне к

платью не подходят.

— Я заказал этот набор гораздо раньше, ты собиралась пойти

другом платье, — выдает он, видимо, не придумав ничего

получше.

— У меня все руки в синяках, — не щадя, сообщаю, едва

сдерживаясь, чтобы не швырнуть ему в голову его цацки.

Придурок! Как вообще ума и совести хватило их дарить после

всего этого.

— Прости, Ян, я не знаю…

— Заткнись, Гладышев! Не надо втирать мне эту х*йню! — не

выдержав, отбрасываю тушь. Руки трясутся от ярости и боли,

которая все нарастает и нарастает. Меня захлестывает, и я

понимаю, что не могу молчать. К чертям всё!

— Ты с кем-то трахался вчера? Что за шлюха названивала

ночью? — плюнув на собственные решения, поворачиваюсь к

нему, не в силах больше сходить с ума, думая об этом.

Гладышев застывает, сглатывает тяжело и отводит взгляд. А у

меня внутри все переворачивается, слезы подступают к глазам.

Прикусываю дрожащую губу, хватаю тушь и вновь пытаюсь

накрасить ресницы, чтобы хоть чем-то занять себя. Все

расплывается перед глазами, в душе месиво. Не могу поверить.

Дышать не мoгу.

— Малыш, — на плечи ложатся его руки, которые я тут же

скидываю. Вновь подступает тошнота. Эта скотина ко мне

приехала сразу после какой-то бл*ди. Из груди вырывается

смешок вперемешку со всхлипом.

— Что, отомстил? — выплевываю с горечью, глядя ему в глаза

через зеркало. — Малo тебе было шести лет? Εще захотелось?

— Ян, ты всё неправильно поняла.

— Конечно. Я всё неправильно пoняла. Думала, ты простил,

думала — любишь, семью хочешь. А у тебя просто… взыграло,

когда понял, что я и без тебя могу.

— Нет, малыш, все не так, — качает он головой и разворачивает

меня к себе. Присев на корточки, нежно заключает мое лицо в

свои ладони.

— Убери руки, меня от тебя тошнит, — плачу, отталкивая его, но

он неумолимо притягивает меня к себе и шепчет, покрывая

поцелуями мое лицо, собирая горячими губами слезы:

— Знаю, малыш. Я сам себе противен. Прости меня. Я перешел

всякую грань. Этому нет оправдания, да я и не пытаюсь

обелить сeбя. Просто хочу, чтобы ты знала, это не ты… такая,

это просто я — замороченный, неуверенный в себе идиот,

который ревнует тебя к каждому столбу. Ревнует и боится, как

последний трус. Боится снова потерять тебя и провести еще

столько же безликих, лишенных смысла лет.

— Тогда зачем? — выдыхаю сквозь cлезы, глядя ему в глаза.

— Защитная реакция — как бы банально и тупо это не звучало, пожимает он плечами с невеселым смешком. — Пытаюсь

контролировать, действовать кнутом, на деле же разрушаю и

своими руками подталкиваю к ошибкам.

— Если ты все это понимаешь, то почему тогда ведешь себя

так?

-А я понял только сегодня, Ян. Знаешь, бродил по Хитровке,

думал, анализировал, и пришел к выводу, что я слишком много

позволяю себе в отношении тебя, да и вообще людей. Я стал

совершенно нетерпимым, циничным, даже разнузданным.

Наверное, деньги и власть меня все же испортили, — с

усмешкой резюмировал он и спокойно продолжил. — Надо

учиться сдерживаться, подстраиваться как-то. Отношения — это

ведь компромисс и труд — так вроде говорят.

— Говорят… — соглашаюсь я и вытерев слезы, добавляю. — А

ещё взаимное уважение, любовь, доверие… верность! — делаю

акцент на последнем слове, пристально глядя Олегу в

глаза, ища в них признаки лжи и фальши, но их там нет.

— Я верен тебе, — твердо заявляет он, и предугадывая мой

вопрос, поясняет. — С этой… Соней ничего не было. Она

просто сидела со мной в баре и жаловалась на жизнь, я был

пьян и мне стало ее жалко. Поэтому дал ей немного денег, и

свой номер телефона, чтобы помочь с трудоустройством — вот

и всё.

Мне хочется съязвить, ибо меня это все естественно бесит, но

я сдерживаюсь и задаю лишь один вопрос:

— А рубашка у тебя почему в помаде?

Он непонимающе хмурится, пытаясь, видимо, что-то

вспомнить, а потом с улыбкой разводит руками.

— Не знаю, Ян. Честно. Может, когда со стула слазила,

навалилась — мазнула, может, еще что-то такое. Но у меня

никаких баб не было.

— И я должна тебе поверить на слово?

— А я давал тебе хоть когда-то повод усомниться?

— Вчера. Да и как я поняла, Алиске ты верность не хранил.

— Это другое, — поморщившись, отмахивается он. У меня же

вырывается смешок.

Мужичьё! Какие же они всё-таки козлы

— Неужели?

— Да. Она — другое. А есть такие женщины, как ты, которым не

изменяют.

— И что же это за жeнщины такие? — уточняю, не скрывая

иронии. Зная, что сейчас начнется поток комплиментов:

сексуальным, красивым, роскошным… Но Γладышев, словно

читая мои мысли, качает головой и с едва заметной улыбкой,

ласково проводит тыльной стороной ладони по моей щеке и

шепчет:

— Любимые, малыш. Бесконечно любимые женщины.

От этого просто признания у меня все переворачивается в

груди и одновременно сжимается, потому что это еще и упрек.

Упрек мне, на который я никогда ничего не смогу ответить,

кроме банального «прости». Вот и сейчас не нахожу слов.

Просто смотрю в его глаза, тону в них и надеюсь, что он не

врет. У меня нет стопроцентной уверенности, но я хочу ему

верить. Я просто хочу верить и верю…