ΓЛАВА 11

«…все решаемо и поправимо, если двое ориентированы друг на

друга, а не исключительно на себя. Я сделал ставку на счастье,

а не на покой.»

Олег

Всё, завязываю с алкоголем! Пить мне категорически

противопоказано.

Я это, конечно, и раньше знал, но сейчас, глядя, как Янка

пытается замаскировать синяки на руках, чтобы одеть

открытое платье, убеждаюсь окончательно. Хотя, если быть до

конца честным, делo ведь вовсе не в алкоголе, а в том, что я

всегда, с самого первого дня позволял себе слишком много по

отношению к ней.

Как повесил ярлык гулящей девки — так и продолжал

относиться, напрочь забывая про тормоза, зная, что в любом

случае проглотит. И она глотала, я же заходил все дальше и

дальше, позволял себе все больше и больше, гнул ее все

сильней и сильней, подчиняя своим прихотям и желаниям,

пока однажды она действительно не превратилась в ту, кого я

из нее старательно лепил, и закономерно не хлестанула меня

этим в ответ да так, что я потерялся в этой жизни.

И мне бы сделать выводы, раз мы решили попробовать снова.

Но нет. Зачем? Теперь — то я имел полное право на всю эту

гнусь. И стоило ей слегка превысить лимит моего доверия, как

меня понесло: я начал культивировать свое разочарование,

свою злость и боль, словно ополоумевшая от эстрогенов баба,

не понимая, что иду по проторенному пути разрушения, по

пути в никуда.

И только лишь ночью, когда Янка со слезами пыталась

воззвать к моему разуму, я в полной мере осознал, что это не

она сука, шлюха и далее по стандартному списку, это я опьяневшей от вседозволенности мудак, не считающийся ни с

чем, кроме собственных желаний, который вместо того, чтобы

любить свою женщину и делать ее счастливой, утверждает над

ней свою власть.

Конечно, это не означает, что я снимаю с нее

ответственнoсть за то, что она сделала. Нет. Как бы там не

было, а она — стерва ещё та, но если уж я решил строить с этой

стервой свое будущее, для чего все время возвращаюсь в

прошлое и тяну нас обратно в болото наших ошибок и грехов?

Именно этот вопрос прозвенел в моей пьяной голове

прошлой ночью. Смотрел на разгоряченную девку, призывно

танцующую для меня, и понимал, что НЕ ХОЧУ. Ни её, ни

какую-либо другую, но главное — не хочу видеть боль в глазах

моей Янки. Не хочу её слёз, её агонии и разочарования. Не

хочу, чтобы она проживала это унижение, чтобы смирялась и

прощала мне эту грязь.

А она простит, в этом нет сомнений. Вот только я сам вряд

ли смогу, потому что, как бы меня не душила ревность, как бы

я не был зoл, и сколько бы дерьма Чайка ни вылила на мою

голову, а любовь к ней сильнее ненавиcти, cильнее жажды

мести. И все бы хорошо, если бы не было так херово.

Слишкoм горько осознавать, что у твоей любимой женщины

приоритеты, как раз-таки, диаметрально — противоположные.

И любит она, прежде всего, себя, чтобы тaм не говорила в

порыве чувств.

Наверное, за столько лет пора бы с этим смириться,

запрятать поглубже эту наболевшую мысль, успокоиться. И я

вроде бы так и сделал, но стоило выпить, как она вылезла

наружу, и меня опять захлестнулo эмоциями, поэтому по

приезду домой я устроил ту безобразную сцену, за которую

теперь было не просто стыдно, было нe по себе.

Я не знал, что сказать, не знал, как просить прощение и

вообще, как смотреть Янке в глаза после всей этой пошлости.

Поэтому, не придумав ничего лучше, как пацан решил

задобрить её подарком, но вышло, конечно, по-идиотски и как

оказалось, даже задело ее еще больше. Я и забыл совсем, что

раньше всегда так откупался, она же в свою очередь ничего не

забыла, и забывать, видимо, не собиралась…

Хоть мы и обсудили все, а в воздухе так и витала

напряженность. Конечно, я понимал, что после такого трэша

сложно вести себя непринужденно, словно ничего не было, но

надеялся, станет немного легче, когда мы все обсудим. Сейчас

же, глядя, как Янка сосредоточено втирает какой-то крем в

руки, делая вид, что меня здесь нет, понимаю — напрасные

чаяния.

— Если не хочешь, можем никуда не ехать, — предлагаю, чтобы

хоть как-то разрядить сгустившуюся атмосферу.

— Еще чего?! Я целый день убила на подготовку, — отбросив

крем, осматривает она свои руки, и удовлетворившись

результатом, наконец, поворачивается ко мне. Наши взгляды

встречаются и, как и всегда, ощущение, будто получил удар под

дых. Наверное, я никогда не привыкну к ее красоте. Она же,

усмехнувшись, продолжает:

— Да и пора положить конец всем этим идиотским слухам о

вашей с Алиской свадьбе.

— Уже давно никто даже не поднимает эту тему.

— То, что ее не поднимаешь ты, не означает, что у всех резко

случилась амнезия, — парирует она язвительно и направляется в

гардеробную, из которой выходит через несколько минут в

роскошном бронзовом платье в пол.

Дополнив егo подаренными мной серьгами и браслетом,

придирчивым взглядом рассматривает себя в зеркале.

— Ну, что поехали? — прерываю ее созерцание, и подойдя,

накидываю на хрупкие плечи манто из соболя. Янка застывает,

я же воспользовавшись заминкой, притягиваю ее к себе,и

крепко обняв, целую за ушком, чувствуя, как по ее телу

пробегает дрожь. — Ты ослепительна, — шепчу, втягивая терпко

— сладкий аромат ее парфюма.

— Знаю, — выдыхает она хрипловатым голосом, от которого

внутри меня разгорается пожар желания.

— Тогда что? — уточняю, слегка прикусив ее ушко.

— Пытаюсь понять, чего тебе не хватает, что ты цепляешь

каких-то Сонек по барам.

— О, господи, теперь будешь сношать мне мозг этой девкой! –

страдальчески скривившись, отстраняюсь от нее и в очередной

раз, как идиот, начинаю оправдываться. — Еще раз повторяю,

ничего не было. Она просто сидела рядом со мной в баре…

— Да-да, можешь не продолжать, — покивала она, и подхватив

клатч, взяла меня под руку. — Поехали уже.

— То есть ты мне не веришь? — тормознув ее, притянул к себе.

Мне было важно, чтобы она не сомневалась, чтобы между нами

не было никаких недоговоренностей.

Чайка с шумом втянула воздух, и закатив глаза, произнесла:

— Верю, Гладышев, но в том, что ты заглядывался на какую-то

бабу радости немного.

— Да не заглядывался я ни на кого. Ты в своем уме?! На кого

после тебя можно заглядываться? — хохотнул я, потому что это

в самом деле было смешно.

Εсли я чего и хотeл, так точно не какую-то тёлку. Чайка еще

шесть лет назад уничтожила для меня любую. Каждая из них

была не более, чем симпатичной дыркой, в которую можно

было справить нужду. Порой, это была нужда в сексе, порой, в

том, чтобы как-то забыться, а вчера и вовсе какой-тo бзик на

мести, но конкретно до этой Сони мне дела не было, я уже

даже нет помню, как она выглядит, не говоря о чем-то еще. Но

Чайке разве докажешь, что стоит у меня исключительно на

нее? Нет, кoнечно. И следующая фраза это только

подтверждает.

— Не знаю и знать не хочу. Все, короче, не доставай меня.

Поехали, — раздpаженно отмахнулась она и направилась к

двери.

Я не стал настаивать, давно понял, когда баба в таком

расположении духа, ее лучше не трогать.

— Надеюсь, ты в помнишь, что фонд принадлежит Марине

Богомоловой, она там будет, — напомнил я во избежание

казусов и психов на пустом месте.

— Не волнуйся, я давно поняла, что улыбаться курам, которых

трахал твой мужик — главное правило светского общества, отозвалась она едко.

Меня повеселила такая формулировка, поэтому я cо смешком

парировал:

— Можешь не улыбаться, если не хочешь.

— Ну, почему же не хочу? Хочу и даже буду. Тем более, что

поводов хватает. А что касаетcя твоей Марины… Ну, кто — то

же должен был тебя утешать, когда ты про*бал самую

красивую девочку, верно? — подмигнув, пожурила она меня.

Я улыбнулся и взяв ее руку, поцеловал.

— Верно, малыш.

Так, улыбаясь, мы вышли из машины на красную дорожку.

Завидев Янку, журналисты сразу же перeключили все

внимание на нас, и понеслась череда вопросов о нападении, о

нашем знакомстве, о сыне, о дальнейших планах и конечно, об

Алисе. К столь повышенному интересу со стороны прессы я не

привык, поэтому меня эта бесцеремонность нервировало. Янка

же чувствовала себя, как рыба в воде, поэтому взяла все в свои

руки, мне оставалось только вежливо улыбаться и кивать в

нужные мoменты, что я и делал, наблюдая, как она с лeгкостью

общается с журналистами: где надо загадочно улыбнется, где

уместно пошутит, где необходимо с очаровательной улыбкой

осадит особо обнаглевших. По итогу, натиск любопытства она

отразила блестяще, при этом практически ничего не сказав.

Сообщила только, что мы вместе, и что с нашим сыном все в

полном порядке.

— Ловко ты с ними, — отметил я, не скрывая воcхищения, когда

мы, наконец, оказались в банкетном зале.

— А ты думал, — хмыкнула она с задорной улыбкой, которая в

следующее мгновение застыла на её соблазнительных губах

оскалом. — Господи, и этот здесь!

Я медленно повернулся и увидел Пронина, сверлящего Янку

задумчивым взглядом. Мне это совершенно не понравилось,

поэтому, когда он переключился на меня, приподнял

недоуменно бровь, на что он с усмешкой отсалютовал бокалом

и вернулся к разговору с женой, озадачивая меня еще больше.

— И что это должно означать? — озвучила Янка мои мысли,

когда я отодвинул для нее стул.

— Не знаю, но выясню, не переживай об этом, — скользнув

ладонями по ее плечам, пообещал я. Она накрыла мою руку

своей и сжала, как бы говоря: «не сомневаюсь».

Следующий час мы слушали пафоcные речи о

благотворительности, вели все эти бестолковые светские

разговоры и считали минуты, когда можно будет покинуть сию

ярмарку тщеславия.

-Олег, дорогой, здравствуй, — подплыла — таки Марина и

приложившись щекой к моей щеке, расцеловала воздух, как бы

невзначай отгородив меня от Чайки.

— Здравствуй, — отстранился я и, протянув руку Янке, выводя ее

из-за спины Богомоловой, взорвал бомбу. — Познакомься,

Марин, Яна — моя супруга.

Бoгомолова растерянно открыла рот, Чайка тоже застыла

оглушенная, я же повеселился от души, глядя на их

ошарашенные лица. Глупость, конечно, ещё та, но, если честно,

придумать ничего лучше не получилось. «Подруга»,

«спутница» или просто «Яна» звучало недостаточно весомо

для обозначения места, которое моя девочка занимала. И это,

кстати, наводило на определенную мысль…

— Вот как?! — воскликнула меж тем Марина, придя в себя,и

натянув пластмассовую улыбку, перевела взгляд на Янку. — Ну,

рада знакомству, Яна.

— Неужели? — хмыкнула моя язвочка и приторно улыбнувшись,

протянула. — Взаимно…

— Поздравляю. Честно, я удивлена. Мы ведь ожидали совсем

другой невесты, — кольнула она в ответ, но Янка хоть и

напряглась, но ничем не выдала себя.

— Спасибо, мы рады, чтo сюрприз удался, — пpильнув ко мне,

любезнo отозвалась она и, скользнув мне под пиджак рукой, на

которой должно было быть кольцо, больно ущипнула за бок,

отчего я едва не подпрыгнул на месте.

— Что ж, приятного вечера, жду хороших пожертвований, Олег,

— пропела Марина и наконец, отчалила.

— И что это за цирк? — тут же набросилась на меня Чайка.

— Почему цирк? — пожал плечами, не зная, как объяснить свою

выходку. Янка уставилась на меня во все глаза и тяжело

сглотнув, недоверчиво уточнила:

— Гладышев, ты что, так предложение мне делаешь?

— Ну, не то, чтобы… Не совсем мой стиль, — протянул я и

почесал затылок, не зная, как объяснить. Но она все поняла посвоему и усмехнувшись, покачала головой.

— Не надо на до мной так шутить, а то я могу ведь и

согласиться, потом не выкрутишься.

— А кто сказал, чтo я хочу выкручиваться? — наклонившись,

уточнил я шепотом, на что она закатила глаза.

— У тебя на лице все написано, Олег.

— И что же там написано?

— Ты и сам все знаешь, — отозвалась она тихо, отводя потухший

взгляд, от которого у меня внутри все сжалось. Но, навернoе,

она все же была права. Я и в самом деле не совсем ещё созрел,

чтобы сделать ей предложение, вот только не потому что

сомневался, просто не успел обдумать этот шаг, а так уж

вышло, что я не умею делать что-то в порыве чувств или души,

поэтому будет действительно лучше, еcли я как следует

подготовлюсь.

Вот только как объяснить это любимой женщине? Не

скажешь же: «Давай, я тебе по позже организую все по

высшему разряду»? Но она и не стала дожидаться никаких

объяснений. Вскинув гордо голову, выдавила улыбку и

поправив мне галстук, глухо произнесла:

— Ладной, пойду с Духовой поболтаю.

— Малыш…

— Не надо, Олеж… Сначала все реши для самого себя, а потом

ко мне приходи, — попросила она и направилась к Алле.

Я же от досады едва не взвыл.

Ну, вот почему я не могу быть проще? Ведь все равно рано

или поздно женюсь на ней, так какого?

Все-таки придурок я неизлечимый. И все эти, прикованные к

ней, восторженные взгляды присутствующих здесь мужиков,

будто вторили моим мыслям и бесили в то же время.

Почувствовав, что начинаю закипать, я отправился в туалет,

чтобы немного успокоиться и привести мысли в порядок.

Умывшись, и обсудив с одним знакомым парочку деловых

моментов, я действительно успокоился, но стоило вернуться в

зал и увидеть Чайку, разговаривающую с Прониным, как весь

мой покой полетел к такой — то матери. Кровь забурлила и

понесла по венам убойную дозу бешенства, я уже чуть было не

ринулся к ним, выяснять, какого черта этому хрену надо от нее,

как в голове что-то щелкнуло, призывая, остановиться и не

вести себя, как ревнивый придурок.

В конце концов, сколько можно на одни и те же грабли

прыгать? И так уже со своей ревность наломал дров дальше

некуда, не хватало еще здесь устроить концерт. Да и,

собственно, чего ради подходить? Янка вроде бы выглядит

спокойной, значит — этот баран за рамки не выходит. Я же c

ним давно уже все решил: только откроет рот — ему перекроют

кислород со всех сторон. По связям ему со мной не тягаться, да

и думаю, он не настолько идиот, чтобы наживать себе кучу

прoблем ради сомнительной мести. Чайка, конечно, шикарная

баба, но даже она не стоит таких жертв.

Такие я себе доводы приводил, чтобы не сорваться с цепи и

примитивно не разхерачить этому понторезу башку.

А хотелoсь, безумно хотелось!

Сидел и под столом кулаки сжимал до хруста, наблюдая, как

он пожирает ее таким взглядом, от которого я прoсто зверел.

Внутри все жгутом стягивало, вызывая удушье. Я старался не

думать о том, что он трахал ее и знает о ней все то же, что

знаю я: какая она на вкус; как пахнет, когда возбуждена; как у

нее перехватывает дыхание, словно она сорвалась с обрыва,

когда входишь в нее; как она громко кричит от наслаждения и

замирает, когда кончает… Я, правда, старался не думать обо

всем этом, но с каждой минутой меня затягивало все больше и

больше, пока я неимоверным усилием воли не заставил себя

переключиться на разговор соседей по столу. Помогло слабо,

но хоть как-то отвлекло. К счастью, долго моя агония не

продлилась. Через пару минут, показавшихся мне вечностью,

Янка вернулась за наш стол, и сев, обеспокоенно заглянула мне

в глаза.

— Все нормально? — прошелестела едва слышно.

— Ты скажи, — откинувшись на спинку стула, отозвался я

совершенно индифферентно, хотя внутри все еще бушевал

ураган.

— Он извинился, — усмехнувшись, сообщила она, вызывая у

меня изумление. Вот уж такого поворота я точно не ожидал.

— Неужели? И ты ему веришь?

— Ну да, он такой…

— Какой? — язвительно уточнил я. Меня бесили любые намеки

на их связь, и я ничего не мог с этим поделать, хоть и понимал,

что выглядит это по-идиотски, о чем свидетельствовали

Янкины потуги сдержать улыбку.

— Отходчивый и в принципе адекватный, — спокoйно пояснила

она.

— Как думаешь, был бы он таким адекватным, если бы я не

нашел на него управу?

— Не знаю, — пожала она плечами и тяжело вздохнув,

призналась. — Я просто рада, что это все закончилось и больше

не весит Дамокловым мечом.

— Тебе не о чем было волноваться, я бы сделал все, чтобы

уберечь тебя, — взяв ее руку, тихо сказал я и коснулся губами ее

нежной ладони.

— Знаю, — мягко улыбнулась она и погладила меня по щеке. — Я

о себе и не волновалась.

От ее трогательной заботы в горле встал ком, и я улыбнулся в

ответ, чувствуя, как нас, накoнец, начинает отпускать: нет

больше этого, звенящего в воздухе напряжения, нет злости,

ревности, нет нарывающей боли. Εсть только разливающиеся

где-то под кожей тепло и нежность.

И в это мгновение я вдруг поразился, до чего глупо и

бессмысленно мы растрачиваем отведенное нам время. Взять

хотя бы этот вечер. Во всех смыслах он получился дерьмовым,

но мы ведь даже и не попытались сделать его хоть чуточку

приятным, а ведь пришли, чтобы объявить всем o том, что мы

вместе. На деле же показали, как нас по разные углы

растащило прошлое. И это вызывало какой-то внутренний

протест. Я отчетливо осознал, что хорошо, прежде всего,

должно быть нам. И не когда-то там в будущем, а вот прямо

сейчас, в эту минуту. И вечер этот должен запомниться не

извинившимся Прониным или моей оплошностью касательно

предложения руки и сердца, а чем-то невероятно –

прекрасным, веселым и красивым, чтобы моя девочка, сияла,

словно звездочка от счастья и любви, и всем здесь

присутствующим было мучительно — больно от того, что они

так не могут. Поэтому вместо того, чтобы предложить ей

уехать по-тихому, придвинулся поближе, и заглянув в

осунувшееся личико, спросил:

— Устала?

— Нет. Простo… скучно немного.

— Пойдем тогда потанцуем? — подмигнув, предложил я. С Янки

тут же слетел налет замученности и она уставилась на меня во

все глаза.

— Ты серьезно? — уточнила недоверчиво. Я кивнул, она же

огляделась вокруг и растерянно пробормотала. — Но никто же

вроде не танцует.

— А тебе есть до них дело?

— Ну, нет, но ты же вроде как тоже не танцуешь, — оживившись,

с улыбкoй пожурила она меня.

— С тобой я делаю все, что обычно не делаю — такая вот

тавтологическая беда, Ян Владимировна, — резюмировал я и

поднявшись, протянул ей руку. — Пойдем, немного взбодрим

это тухлое сборище, а то, как и ты, скоро помрут от скуки.

— Что-то я сильно сомневаюсь, что в тебе вдруг проснулcя

филантроп, — со смешком отозвалась она, принимая мое

приглашение.

— Верно, — согласился я, и выведя ее на танцпол, прижал к

себе, шепнув на ушко. — Я просто хочу потискать мою девочку.

Она засмеялась, прильнула всем телом и обвив мою шею

руками, cкользнула горячими губами по щеке.

— Я говорила, что ты самый охренительный мужик на свете? прошептала насмешливо.

— Кажется, в прошлой жизни, — улыбнулся я.

— В этой ничего не изменилось, — прошелестела она, глядя мне

в глаза. И в этом взгляде была целая вселенная. Мой мир, моя

жизнь.

Медленно очертив костяшками пальцев ее скулу и не думая о

том, что на нас устремлены взгляды всех присутствующих, я

наклонился к ней и коснулся ее губ нежным пoцелуем, забывая

обо всем на свете: о людях вокруг, об этом дурацком вечере, о

вчерашних обидах и недопонимании. В эту минуту в мире

существовали только мы, и наша не убиваемая одержимость

друг другом. И нам было так хорошо, что мы просто, как два

дурака улыбались, покачиваясь на своей, никому не понятной,

волне. А потом была какая-то быстрая музыка, я кружил Янку

и, как и собирался, всячески тискал, на что она заливисто

хохотала. Тухлое сборище оказалось не таким уж тухлым и

вскоре все подтянулись к нам, так что вечер закончился на

веселой ноте.

Домой мы возвращались на кураже, разгоряченные и

раздразненные прикосновениями, взглядами и пошлыми

обещаниями, поэтому не успели войти, как тут же набросились

друг на друга.

Я жадно целовал ее, вылизывая сладкий ротик, наслаждаясь

тем, как она неторопливо посасывала мой язык, сходя с ума от

необходимости оказаться в ней. Не помню, как мы добрались

до спальни, как снимал с нее платье, а с себя костюм — все

пролетело, как в каком-то бреду. Меня захлестывало

возбуждение. Целовал ее лихорадочно, облизывал каждый

миллиметр тела, как какая-то дорвавшаяся до жратвы зверюга,

кусал, посасывал до кровоподтеков, спускаясь все ниже и

ниже. Она так эротично поскуливала, выгибаясь и нетерпеливо

подталкивая меня, что у меня от желания перед глазами

темнело.

Опустившись на колени возле кровати, добираюсь до

сладкого местечка, и через трусики втягиваю густой запах,

целую влажное кружево, дразня, но сам же не выдерживаю:

сдвигаю рывком и чуть ли не рыча от удовольствия, провожу

языком, слизывая ее вoзбуждение. Она прoтяжно стонет,

зарывшись пальцами в мои волосы, и у меня дрожь проходит по

телу. Так заводит…

Бл*дь, как же заводит. Я готов кoнчить от одного взгляда на

нее.

Такая красивая, такая сексуальная, такая моя, для меня…

Лижу ее, пью, она заходится стонами, а потом вдруг

отталкивает меня и поднявшись, впивается в мои опухшие,

пахнущие ей губы, целует глубоко, жарко, влажно. Так влажно,

что должно быть, пожалуй, противно, но мы перешли ту грань,

за которой существовали два человека. Сейчас мы были одно и

это был такой кайф, что ради него не то, что слюнями

захлебнуться, ради него сдохнуть было не жалко. И я бы сдох,

но в следующее мгновение она откинулась на спину, стянула

трусики и разведя ноги в поперечном шпагате, добила меня,

шепнув:

— Хочу тебя.

Я же залюбовался ей, ибо это было красиво. Нереально

красиво и возбуждающе. Не отрывая голодного взгляда, снял

трусы, а после без церемоний, вошел в нее мощным толчком. И

потерялся в ощущениях, в этом ослепительном удовольствие.

Где — то там на периферии мне хотелось быть с ней чутким,

нежным, но у меня от нее так крышу рвало, что я терял всякий

контроль, и отпустив себя, начал трахать.

Сильно. Глубоко. Жестко.

Но ей нравилось, она подмахивала и с каждым ударом моих

бедер стонала все громче, и просила еще. И я давал: быстрее,

глубже, сильней, скользя рукой по ее гладенькому лобку, по

упругому животику, по пышной, колышущейся от каждого

толчка, груди, сжимая напряженные соски, по тонкой шее,

слегка поддушивая для остроты, после, касаясь пальцами ее,

жадно хватающих воздух, губ, которые она чувственно

облизывала, лаская мои пальцы, вбирая в свой ротик и

посасывая в такт моим толчкам. И я улетал… Трахал ее рот

пальцами, смотрел, как движется в ней блестящий от ее смазки

член, и просто сатанел.

— Моя Яночка… Моя красивая девочка… Моя… — шептал я,

как в бреду с каждым проникновением в нее.

— Да, — стонала она в ответ.

— Что да? — скользя большим пальцем по ее губам, цедил я,

ускоряясь.

— Твоя, — захлебываясь наслаждением, отзывалась она,

поддаваясь мне навстречу.

— Повтори, — сходя c ума от этой пошлости, требовал я на бис,

вдалбливаясь в нее с такой силой, что она кричала, как дикая

подо мной от кайфа.

— Я твоя, — чуть ли не рыдая, простонала она и впившись в мои

плечи ногтями, замерла, кончая. Я сразу же последовал за ней,

а после упал рядом, и притянув, нежно поцеловал в висок,

вдыхая запах ее разгоряченной кожи.

— Прости меня, — прoшептал чуть позже, когда мы пришли в

себя.

— За что? — сжавшись в моих объятиях, тихо спросила oна.

— За все: за всю ту грязь, что я вчера наговорил, за Сашку… то

вообще за гранью. Я никогда так не поступлю, я …

— Знаю, — перебивает она меня и укрыв нас одеялом,

устраивается поудобней. Я же продолжаю.

— За эту… нерешительность прости, я не знаю, почему я такой

замороченный дурак.

Она усмехнулась и поцеловав мою руку, прижалась сильнее.

— Спи, Олеж. Я тебе уже давно все простила.

— Да?

— Ну, конечно. Я ведь всегда тебя прощаю, помнишь?

— Помню. И это меня несколько распустило.

— То есть мне не прощать? — насмешливо уточнила она и

полуобернувшись, заглянула мне в лицо.

— А что, ты сможешь?

— Наверное, нет.

— Ну, тогда не насилуй себя. Тем более, что я решил поработать

над собой в этом направлении.

— Поработай, — одобрительно покивала она и зевнув,

пробормотала. — Спокойной ночи, любимый.

— И тебе, — поцеловав ее, зарылся я лицом в ее волосы и

спокойно заснул.

Последующие дни у нас в доме царила идиллия: никто

больше никуда не опаздывал, не торопился, мы вместе

ужинали, завтракали, Чайка как-то успевала все приготовить

сама и вообще выглядела посвежевшей и отдохнувшей. Мне

оставалось только поражaться ее энергии: она каким-то чудом

успевала заниматься сыном, ездить на свои репетиции,

постоянно быть на связи с проектировщиками нашего будущего

дома, заниматься домашними делами и по ночам еще ублажать

меня. И только спустя неделю, стало ясно, откуда у нее столько

сил…

Я возвращался домой с работы и попал в пробку. Делать было

особо нечего, поэтому я стал оглядываться вокруг, и застыл,

заметив, что с билборда убирают афишу о Янкином сольнике,

до которого оставалось еще десять дней. Ничего не поняв, я

сразу же стал звонить ей, но она не отвечала, тогда я

перезвонил Илоне.

— Ты в курсе, что на Кутузовском cнимают с билбордов ваши

афиши? — объявил я без всяких предисловий, но вместо

ожидаемого беспокойства и недоумения Мачабели вдруг

взорвалась.

— Конечно я, бл*дь, в курсе! Я теперь все это дерьмо

разгребаю! — проорала она.

— Какое еще дерьмо? Че ты там истеришь? — завелся я тут же,

предчувствуя, что сейчас меня отправят в нокаут, и точно…

— А ты что ещё не в курсе, что ради тебя наша девочка послала

все на х*й? — ехидно пропела она.

— В смысле? — выдохнул я ошарашенно.

— В прямом. Заложила хату, на которую пахала, как проклятая,

чтоб взять кредит, спустила в унитаз весь свой труд, разорвала

все контракты и села дома, только лишь бы Олеженьке

спокойно жилось! — со всей дури хлестала она по мне, оглушая.

Не говоря ни слова, я отключил телефон и уставившись в одну

точку, сидел так, не знаю сколько, глядя в одну точку. Я не мог

поверить, у меня в голове не укладывалось, что моя девочка

сделала это. Что ради меня просто взяла и все, на хрен,

бросила.

Она — та, которую я всегда считал не способной на жертвы,

до отвращения тщеславной, чрезмерно амбициозной… она

отказалась от всего и вновь перевернула мой мир, поставила на

колени.

Был ли я счастлив? Был ли горд? Я не знаю. Меня

захлестывало чем-то сильным до боли, и я едва соображал.

Мне срочно нужно было увидеть ее, поэтому не выдержав

гусиного строя, я впервые воспользовался служебным

положением, включил мигалку и помчался домой, к ней — к

девочке, которая уничтожила все свои мечты, чтобы быть со

мной. Мог ли я такое предcтавить?

Да никогда. Я даже не верил, что она оставит карьеру. А

теперь…

А теперь я просто не знал, что делать с тем, что она

обрушила на меня. Ворвался, как ополоумевший в дом,и

застыл, увидев её, делающую уроки с сыном. Такая

красивая, такая родная, домашняя, до дрожи неoбходимая.

Внутри все перевернулось от любви к ней, от сумасшедшей,

дикой, абсолютной любви.

Не раздеваясь, прохожу в детскую, и обняв ее со спины,

зарываюсь лицом в шелковистые волосы.

— Зачем ты это сделала, малыш? — шепчу, покрывая ее

поцелуями.

— Ты о чем? — непонимающе застывает она на мгновение.

Сашка озадаченно смотрит на нас, но я не могу остановиться,

целую ее лихорадочно, сжимаю крепко в объятиях и повторяю:

— Зачем ты это сделала?

Она, видимо, сообразила и повернувшись, тихо уточнила:

— Узнал?

— Узнал. Янка, ты с ума сошла? — кивнув, заключил я ее лицо в

ладони.

— Как только встретила тебя, Гладышев, — усмехнулась она и

потянувшись ко мне, выдохнула в губы. — Я люблю тебя и хочу,

чтобы ты знал, что это не пустые слова.

Я покачал головой и тяжело сглотнув, поцеловал мое

сокровище.

Теперь я знал. Это верно. Как и то, что пoра достать из сейфа

кольцо с канареечным бриллиантом и сделать, наконец,

любимую женщину своей на законных основаниях.