48

Странно, но Динка как будто даже не удивилась, когда узнала, что Макар переходит в другую школу – словно подспудно ожидала чего-то подобного.

Ему вообще не понравились перемены, произошедшие с ней за эти пару дней: она как будто погасла. В глазах не осталось и следа былого огня, они стали тусклыми и безразличными ко всему… в том числе и к Макару.

Он подкараулил её на перемене – уже после того, как забрал документы, и отвёл в сторонку для разговора.

– Что он с т-тобой сделал? – спросил Макар, имея в виду, конечно же, Динкиного отца.

Однако она равнодушно покачала головой:

– Ничего.

– За что он т-тебя ударил? Что его так разозлило? – продолжал допытываться Макар.

– Ничего нового – наши с тобой отношения, – она пожала плечами. – То, что мы с тобой, оказывается, не просто целомудренно гуляем за ручку…

– Откуда он узнал? Соня п-проболталась?

Динка безучастно отвела взгляд и посмотрела в окно.

– Понятия не имею. Мало ли вокруг «доброжелателей», которых хлебом не корми – дай сунуть нос в чужую личную жизнь, – вяло откликнулась она.

– Послушай, – он приобнял Динку за плечи и умоляюще взглянул ей в лицо. – То, что я т-теперь буду учиться в другой школе… так надо. П-пойми, у меня не было другого выхода. Иначе тебе п-пришлось бы ещё хуже.

– Да нет, – ровным и совершенно бесстрастным голосом откликнулась она, – это даже хорошо, что ты переводишься. Так действительно лучше для всех.

Эти слова – а самое главное, этот бесцветный тон – Макару совершенно не понравились.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился он. – Т-ты сама хочешь, чтобы я ушёл?

Она впервые подняла глаза, чтобы прямо встретиться с ним взглядом.

– Я устала, Макар… – выдохнула она. – Я очень устала. Мне надоели эти страсти-мордасти, эти эмоциональные качели… Я вечно нахожусь с кем-то в конфронтации, постоянно преодолеваю какое-нибудь очередное препятствие, доказываю, отбиваюсь, кусаюсь и огрызаюсь… Я задолбалась. Честно.

Макар молча хлопал глазами, не зная, как на это реагировать.

– Ты меня б-больше не любишь? – наконец беспомощно спросил он, надеясь, что голос не дрогнул, выдавая его панику.

– А что такое любовь? – Динка усмехнулась. – Ты знаешь?

– То, что я чувствую к тебе, – ответил он без запинки. – А вот что чувствуешь т-ты?

– Я устала, – повторила она, намеренно игнорируя основной смысл его вопроса. – Если то, что происходит между нами, и называют любовью… что ж, значит – мне не надо никакой любви. Я хочу нормальной, простой, скучной мещанской жизни. А с тобой мне это точно не светит. Понимаешь?

– Скучной жизни? – переспросил он в замешательстве, невольно вспоминая слова матери: «Предел Динкиных мечтаний – выскочить замуж и нарожать детей».

Она кивнула.

– Да. Именно скучной. Незамысловатой. Предсказуемой и удобной для всех. Я хочу окончить школу. Получить более-менее приличное образование… пусть даже не в столичном вузе, а в каком-нибудь попроще. Устроиться на работу. Выйти замуж за хорошего человека, варить ему борщи и вязать шарфы на зиму. Водить детей в детский сад и на кружки. Ходить за продуктами в супермаркет. Выезжать на шашлыки всей семьёй. И чтобы… чтобы никакой нервотрёпки, понимаешь? – в голосе её, доселе бесстрастном, наконец зазвенели предательские слёзы.

Он испугался. По-настоящему испугался, что теряет её – вот прямо сейчас, в данную минуту!

– Дин, я… – выговорил он в замешательстве. – Я, честное слово, очень люблю б-борщ. И длинные вязаные шарфы – тоже.

Она покачала головой, глядя на него почти с жалостью.

– Этого мало, Макар, – прошептала она. – Мы с тобой всё-таки слишком разные. Ты всё время рвёшься ввысь… во всех смыслах этого слова. А я… я такая земная! Если не сказать – приземлённая.

Он отчаянно замотал головой, отказываясь понимать и принимать эти её слова.

– Ну что ты такое говоришь? У нас с т-тобой всё будет хорошо. Правда будет! Обещаю! Совсем немного п-потерпеть осталось. Скоро и мне, и тебе восемнадцать… нам никто не вправе б-будет указывать или запрещать!

– Но ты же не бросишь цирк, – сказала она, внимательно глядя ему в глаза.

– А ты хочешь, чтобы б-бросил? – подхватил Макар, вновь воскрешая в памяти давний разговор с матерью, когда она прогнозировала, что рано или поздно Динка потребует от него этой жертвы.

– Нет. Я этого не хочу, – внятно произнесла Динка. – Я же знаю, что у вас, цирковых, не принято уходить добровольно. Даже если человек стареет или… травмируется, он всё равно всеми силами стремится остаться в цирке – хотя бы гардеробщиком. А я… пойми правильно, но существовать рядом с цирковым артистом всю жизнь я просто не смогу. Именно поэтому нам лучше не заниматься самообманом и всё прекратить – здесь и сейчас, пока не стало слишком поздно.

– Да что ты как… как б-бабулька какая-то! – не на шутку разозлился он. – Ах, к-как бы чего не вышло, ох, боюсь-боюсь… Отключи разум ненадолго – живи чувствами!

– Это ты живёшь чувствами, Макар, – она нашла в себе силы слабо улыбнуться. – Именно поэтому и такой отчаянный… ничего не боишься. А я… я жуткая трусиха. Я должна всё продумать и взвесить, прежде чем прыгать с обрыва. А ты постоянно подбиваешь меня на какие-то сумасбродные поступки, которые мне, вообще-то, совсем не свойственны. Мне… трудно с тобой, – поколебавшись, добавила она. – Очень хорошо и очень трудно.

Он так отчаянно уцепился за это «хорошо» – как за последнюю надежду, робким лучиком пробивающуюся сквозь кромешную тьму.

– Динка, п-пожалуйста, не бросай меня… – выговорил он беспомощно. – Честное слово, я просто не смогу жить б-без тебя. Вообще никак. И не буду.

– Сможешь, – сказала она, отворачиваясь. – Будешь.

«Это конец?» – пульсировало у него в висках. И тут же, отвечая на собственный вопрос, подтверждало: «Это конец».

– Прости… – тихо сказала Динка, наблюдая за ним – вероятно, на его лице сейчас отражались все муки ада.

Макар снова упрямо замотал головой, пытаясь вдохнуть.

– Подожди… – хрипло выговорил наконец он. – Д-дай мне хотя бы немного времени.

Она вздёрнула брови.

– Времени на что?

– Просто не т-торопись объявлять, что мы расстались, – отозвался он. – Не руби с плеча, ладно? Обещаю… нет, даже к-клянусь, что не б-буду тебя беспокоить до твоего восемнадцатилетия. Ни словом, ни д-делом. Но потом мы всё-таки ещё раз встретимся и п-поговорим. Серьёзно. И уже тогда… – слова давались ему с трудом, – тогда ты п-примешь окончательное решение. Я не стану его оспаривать.

– Хорошо, – как-то слишком быстро и легко согласилась Динка – то ли была уверена в собственной непоколебимости, то ли просто уже не знала, как отделаться от Макара. – Полтора месяца я могу подождать.

– Спасибо… – выдохнул он, взял Динкино лицо за подбородок, а другой рукой осторожно – практически невесомо – коснулся её щёк, губ, бровей… словно пытался на ощупь запомнить каждую чёрточку.

У Динки задрожали ресницы, но больше она не выдала себя ничем.