Глава 9. Его правила

Через два дня Аскольд пригласил меня в галерею.

Не «Чёрный квадрат» — другую. Маленькую, в подвале старого особняка, где пахло плесенью и деньгами, которые пытаются выглядеть скромно.

На стенах висели чёрно-белые фотографии. Люди в толпе, но каждый — один. Лица размыты, только фигуры — чёткие, как вырезанные из реальности ножницами.

— Это моя работа, — сказал он, показывая на снимок девушки, стоящей у края платформы метро. Она смотрела вниз, на рельсы. Не на поезд — в пустоту.

— Ты фотографируешь?

— Фотографировал. До.

— До чего?

— До того, как понял, что моя жизнь — не искусство. А цирк. С клоунами и тиграми-людоедами.

Он стоял ко мне вполоборота, и свет от единственной лампы падал на его профиль так, что тени залегали глубже, чем положено. Он казался высеченным из камня. Мрамора, который уже начал крошиться.

— Зачем ты меня позвал?

— Чтобы сказать: я не буду играть по твоему новому плану.

— Что?

— Я видел отчёт Жени. Фальшивые фото. Переписку. Ты хочешь, чтобы Моника думала, что между нами что-то есть.

— Потому что это сработает.

— Потому что ты хочешь, чтобы это было правдой, — он повернулся ко мне. — Ты хочешь, чтобы я действительно спал с тобой. Не понарошку. По-настоящему. И ты используешь план как оправдание.

Мои щёки вспыхнули. Я ненавидела его за то, что он видит насквозь. Ненавидела себя — за то, что он прав.

— А ты не хочешь? — спросила я в лоб.

— Хочу, — сказал он так спокойно, будто речь шла о погоде. — Но не так. Не в рамках спектакля. Если я лягу с тобой в постель, Мира, то только когда ты придёшь сама. Не из мести. Не из «назло ей». А потому что выберешь меня. Не как оружие. Как мужчину.

— А если я никогда не выберу?

— Тогда мы останемся союзниками. Всё, что было в твоей квартире, я сотру из памяти.

— Сотрёшь?

— Постараюсь.

Он врал.

Я видела это по его рукам — они дрожали. Едва заметно. Так дрожат пальцы курильщика без сигареты. Или мужчины, который хочет женщину, но отказывает себе в этом из принципа.

— Ты дурак, — сказала я.

— Может быть.

— Идеалист. Романтик в шкуре циника.

— А ты — та, кто боится собственных желаний.

Мы смотрели друг на друга. Фотографии на стенах смотрели на нас. Город снаружи шумел — далёкий, равнодушный.

— Я боюсь не желаний, — сказала я наконец. — Я боюсь того, что после них остаётся.

— Что?

— Пустота. Как после Кирилла. Только хуже, потому что ты не похож на него. Ты — тот, кого нельзя разлюбить по инструкции.

Аскольд шагнул ко мне. Один шаг. Его рука легла на мою щёку — невесомо, как лист бумаги. Кончики пальцев обожгли холодом.

— Тогда не разлюбливай, — прошептал он.

И убрал руку.

— Я подожду, — сказал он громче, отступая. — Сколько понадобится.

— А если Моника всё узнает раньше? Если она расскажет Кириллу, что мы встречаемся? Не фиктивно. А так.

— Пусть узнаёт. Я устал врать.

— Но план…

— К чёрту план. — Он взял меня за подбородок — жёстко, властно, так, что я не могла отвернуться. — Ты сказала, я дурак. Да. Я дурак, который готов сжечь всё, что строил полгода, ради одного вечера с тобой. Но только если ты скажешь, что тоже готова.

Я молчала.

Потому что если бы открыла рот, сказала бы «да».

А «да» означало бы конец. Всего. Нашей холодной войны. Наших ролей. Нашей безопасности.

«Да» означало бы, что я падаю. По-настоящему. И он не поймает.

Он будет падать рядом.

А снизу — скалы.

Или ничего.

— Я не готова, — выдавила я.

Он отпустил подбородок. Кивнул. Один раз. И отвернулся к стене с фотографиями.

— Тогда иди, Мира. Пока я не передумал и не запер дверь.

Я пошла.

Спотыкаясь о собственную трусость. Сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.

Я вышла на улицу.

Сделала три вдоха.

И поняла, что ненавижу его сильнее, чем Кирилла.

Потому что Кирилл просто разбил мне сердце.

А Аскольд заставил меня добровольно от него отказаться.

И это было хуже.

Во сто крат хуже.