Глава 8. Ангелина

Каждый день вот уже на протяжении целой недели проходит одинаково. Ранний подъем и завтрак. Там я, к сожалению, ничего не ем. Мои просьбы остались неуслышанными, а молочную кашу я так и не полюбила. Затем ненавистная уборка. У комнаты Узника всегда останавливаюсь и перевожу дыхание. Перед глазами отчетливо встает картинка с его идеальным телом – это раздражает – потом и Маркиза. Как бельмо. Ее синий взгляд снился мне в одну ночь, она шептала всякую ерунду, от которой я проснулась в холодном поту. К слову, ни босса, ни его любовницу больше не видела. Возможно, никто из них не захотел снова дефилировать передо мной. Или… Когда я позже заглянула в спальню, она была пуста. Они уже ушли. Самое тяжелое – уборка зала. Помещение очень большое. Метров сорок, или больше. Хоть камин сейчас и не разжигают, но от него постоянно разлетаются пепел и пыль. А местная домработница хуже Долорес Амбридж. Следит за каждым движением моей тряпки. Знала бы она, что именно этими руками я копировала известное произведение Моне, так бы не разговаривала. Есть и плюсы во всем этом рабстве. Я узнала, что в коридоре есть две камеры, освещающие два входа: северный и южный. Камеры есть возле спальни босса, в зале, на кухне. А та, что у главного входа – это не просто камера. Она оснащена по последнему слову техники, обзором в триста шестьдесят градусов. В доме из охраны только Марат и еще один мужчина, который вел меня наверх в первый день. На улице охранный пост. Сколько там сидит человек, я не знаю, но каждый час один из них совершает обход по территории. А она немаленькая. Моя картина висит рядом со спальней босса. Можно сказать, в эпицентре всего. – Ну и что ты здесь прохлаждаешься? – Долорес выходит из-за угла и тут же нападает. Собака сначала принюхиваться будет: враг? Не враг? Эта рубит своими претензиями. Никакой палач не нужен. – Отдыхаю, – после глубокого вдоха и выдоха произношу. И, как ни странно, ее я не боюсь. Узника, Сергея – его помощника, даже Марину-кухарку опасаюсь, а вот Амбридж вызывает лишь неразрывное раздражение. После общения с ней я вся чешусь. – Иди в кладовую. Нужно убрать. За мной. Хотела бы не подчиниться, но лишь покорно бреду за пышным задом, облаченным в такое же черное платье, как и у меня. – Вот, – указывает на рассыпанную муку. – Еще все полки протри. Затем пол. Долорес уходит, громко хлопнув дверью. Смотрю на свои руки, которые из-за постоянного контакта с водой стали суше, и хочется плакать. Думала, все закончится за несколько дней. А на деле я и правда заперта в его доме. У меня нет связи с родными, я не знаю, как мне отсюда выбраться без помощи, которую нам обещали. Тупик. Смахнув несколько слез и медленно выдохнув через сложенные в трубочку губы, беру веник с совком и убираю сначала рассыпанные продукты. Ей-богу, это сделал кто-то специально. На полу не только мука, но и крупы и вообще, чего только нет. Не знаю, сколько времени у меня уходит на то, чтобы убрать эту кладовку. Она здесь еще тоже немаленькая. Сколько же человек питается на кухне?! Из кладовки выхожу под вечер. Пока никого нет, пробираюсь к черному выходу. Он идет из кухни. Приметила его еще в первое свое помещение. Нет, сбежать я не пытаюсь. Лишь подышать свежим воздухом. Меня же не выпускают. Как пленницу. Водят с утра до ночи только по одним и тем же тропам. Черный выход ведет на территорию за гаражом. Или что это? Одноэтажное здание с красной крышей. Вокруг много кустов. Кажется, это спирея. В начале лета зеленых листьев практически не видно из густо распустившихся белых цветов. Делаю несколько шагов по территории. Тихо-тихо. Нельзя ведь. Надо бы дышать полной грудью, а я боюсь сделать вдох. Все тело парализовало. Часто облизываю губы, руки сжаты в кулаки, смотрю вокруг во все глаза. Господи, прошла всего неделя, и скоро буду бояться собственной тени. Непонятно откуда взявшаяся собака начинает громко лаять. Темно-коричневый доберман открывает свою пасть, я вижу белые клыки, которые вот-вот сомкнуться на моей руке. Или ноге. Неважно где, главное, псина накинется и загрызет. Адреналина в крови целая тонна. Сердце грохочет, что бьет изнутри на разрыв. Собаки – мой страх. В детстве однажды покусала. У меня даже есть небольшой шрам на предплечье. Его не сразу заметишь, но уродливые маленькие линии напоминают о том дне. Еще змеи. Я боюсь змей. И, слава богу, Узник их не держит. – Фу, Молли! – довольный мужской голос приказывает собаке, и она мигом успокаивается. Нет, доберман по-прежнему остается рядом в опасной близости, но хотя бы не лает. – Спасибо. – Что ты здесь делаешь? – грубость Узника не знает пределов. Смотрю себе под ноги и вижу начищенные мужские туфли. Они такого же цвета, как и собака. Молли. – Тебе повезло, что она не накинулась на тебя. Ее долго этому обучали. Новая волна адреналина подкашивает ноги. Молли начинает обнюхивать меня, а мужчина молча наблюдает. Либо за собакой, либо за мной. – Убери ее. Пожалуйста. Мой подбородок дрожит. Я в какой-то точке невозврата нахожусь. Вспоминаются все дни, все ощущения, его правила игры. Поднимаю взгляд на Узника, напарываясь на него, как на острый нож. Тот проникает лезвием в мои мысли. Глаза мужчины чуть прищурены, на губах и намека нет на хоть скверную, но улыбку. Его присутствие делает двор, где мы стоим, таким маленьким и душным, я вмиг забываю, что нахожусь на открытом воздухе, и вокруг меня несколько соток земли. Может, и больше. – Ты боишься собак? Киваю. – Почему? Силой заставляю себя не закатить глаза. Он пытается вывести меня на разговор? Несмотря на царящий внутри страх, я не ведусь. – Молли чувствует лживых сук. И на тех, кто уже находится на территории, никогда не лает. Только на чужих. Узник наклоняется к моему лицу и вдыхает мой запах. Потом задевает прядь волос, снова касается плеча и чуть его сжимает. Его касания горячие, но до сих пор чужие и даже… Противные. Хочется смахнуть с себя их. Отряхнуться. – Ты можешь закончить все это, – кивает на мое платье, – что ты сегодня делала? Драила полы? Выносила мусор? – Заправляла вашу постель, – вскидываю подбородок. Молли успокоилась. Устроилась рядом, положив тощую морду на мои ноги. Когда это создание не лает, вполне себе дружелюбное. – Тебе не хочется этого делать. Каждый день ты собираешься с мыслями, чтобы надеть эту тряпку, – снова взглядом показывает на мою форму, – возишься в грязи… Просто расскажи, зачем ты ввязалась в это? Наши лица как-то слишком тесно друг другу. Я и не поняла, как так получилось… Его губы почти касаются моих. Меня ошпаривает холодным воздухом. Легкие взрываются от нехватки кислорода. Внутри все рушится, перестраивается. Его запах дурманит, тон заставляет мысли работать не в нужном русле. Я будто хочу ему верить… – Как только ты скажешь мне правду, я отпущу тебя. – Ты врешь, Узник. Уголок его губ летит вверх. На лице красуется самодовольная усмешка, после которой понимаю – он опасен, чем многие думают. – Ты умная сука. Но и не с такими справлялся. Сегодня вечером едешь со мной. Вся одежда уже у тебя в комнате. По спине ползет холодок, как самая настоящая змея. Я чувствую каждое шевеление ее чешуек и задерживаю дыхание. – Когда я выберусь отсюда, то отомщу за все, – сама приближаюсь к его губам. Еще жалкий миллиметр, и я коснусь их. Они жестко сомкнуты. Узник злится. – Тем интереснее игра, Ангелина.