Глава 10

...Я захожу в храм, как на профилактический прием к стоматологу: вроде сама пришла, никто силком не тащил, как будто бы есть потребность, а все равно хочется в последний момент сбежать.

Правда, стоит переступить порог, как все меняется. Меня обнимает блаженная тишина. Фоновый гул, к которому я уже адаптировалась настолько, что перестала его замечать, исчезает вовсе. Я стою, прикрыв глаза, привыкая к этому состоянию.

— Нравится? — тихо спрашивает Матвей. В пространстве храма его голос звучит как-то совершенно особенно.

— Пока не знаю, — тоже шепчу. — Но сбежать уже не хочется.

Матвей едва заметно усмехается и проходит дальше. И сейчас он тоже совсем другой. Его движения становятся более плавными и расслабленными. Он быстро крестится и идет поближе к иконам у алтаря, туда, куда я сама пока не решаюсь приблизиться. Остаюсь чуть в стороне, продолжая наблюдать за Ратниковым. Наблюдать со всем вниманием, да, ведь я его никогда не видела в этой роли. Более того, я в ней его даже представляла слабо. Настолько чужеродной она мне казалась. А теперь смотрю и понимаю, как же я ошибалась!

Матвей делает поклон, касается лбом пола, выпрямляется и повторяет это дело еще два раза. И так органичен он в этом… То ли смирении. То ли покорности… Даже в этих джинсах и модной крутке органичен… Мне становится по-детски обидно, что он так долго скрывал от меня эту свою многослойность, что я совершенно не знала его таким!

Закусив щеку, подхожу к подсвечнику. Смотрю на тонкие восковые свечи, пытаясь вспомнить, что вообще делают в таких случаях. Кажется, надо поставить за здравие и за упокой.

Я беру пару свечей и начинаю ставить за всех по очереди.

За маму. Потому что она, несмотря на весь свой цинизм, слишком увязла в горе.

За бабулю. Этой вообще не помешает персональная бронь на долгую жизнь.

За Маришу. Господи, вот уж кто и правда нуждается в небесной поддержке.

Даже заношу руку, чтобы поставить свечу за Машку. Если честно, за нее мне сейчас молиться совсем не хочется. А скорее наоборот! Хочется, чтобы жизнь ей быстренько и доходчиво объяснила пару базовых истин. Но, наверное, именно поэтому и стоит за нее попросить, да?

Вздыхаю и все-таки зажигаю свечу.

А вот за Ярика я молиться не собираюсь из принципа. Пусть скажет спасибо, что я за упокой свечей не наставила, да… Другая на моем месте могла бы.

Последней зажигаю свечу, прося за себя. Рука немного дрожит, а на глазах выступают слезы. Но знаете, после почему-то действительно становится легче. Конечно, не настолько, чтобы я, выйдя отсюда, простила все человечество оптом, нет. Но все же меня не покидает ощущение, что там, где до этого копились обиды, злость и усталость от жизни, освободилось место для более приятных эмоций.

Крещусь, повторяя за Матюшей, как вдруг в храм возвращается Марфа. Шаркая по полу, она прокладывает путь к «моему» подсвечнику и начинает ловко выковыривать воск, и зачем-то переставлять свечи. Ткань ее одежды шуршит, скребок звякает… Окутавшая меня магия мгновенно испаряется. Взвивается к потолку, как дымок от затушенных ею огарков, и тает.

Перевожу беспомощный взгляд на Матвея, а он, почувствовав, что меня нужно спасать, оборачивает. В его отрешенных глазах искрятся смешинки. Он отвешивает последний поклон и решительно подходит ко мне.

— Ну, ты чего сдулась? Марфа тебя не обидит. У нее сегодня хорошее настроение.

Кошусь на Марфу, которая в этот момент так яростно ковыряет специальным ножичком оплавленный воск, будто лично мстит ему за все грехи человечества.

— Это хорошее?

— Для Марфы — почти благодать.

Я закусываю губу, чтобы не заржать посреди храма, и все же тихонько фыркаю. Спасибо, Марфа. Сервис, конечно, местами хромает, но в целом мой опыт посещения храма можно назвать даже позитивным.

Матвей кивает на дверь, и мы выходим на улицу. Я поправляю шарф на голове, почему-то не спеша его снять. Шагая рядом, спускаемся по ступеням. Матвей выглядит умиротворенным, но слегка настороженным. И почему-то мне опять становится интересно. Не про церковь даже. Про него. Как он вообще уверовал? Что должно было случиться с таким, как он, крутым мужиком, чтобы тот пришел к богу? Ведь, согласитесь, обычно они ходят совершенно другими тропами…

Искоса на него пялюсь. Спросить? Нет? А почему нет, собственно? Что в этом, в конце концов, такого?

— Что? — косится на меня Ратников.

— Да так… — мнусь, но, как обычно, недолго. — Можно вопрос?

— Попробуй.

— Ты… — я запинаюсь, сама не ожидая, что это вдруг станет настолько сложным. — Ты всегда был таким? — «О боги, Ива, ну каким — таким?! Что ты блеешь?» — злюсь на себя! — Ну, в смысле — ты из набожной семьи? Или это приобретённое?

Матвей не спешит отвечать. Идет, глядя себе под ноги. А на его скулах вздуваются желваки. По его реакции понимаю, что простого ответа на свой вопрос я не услышу. Не факт, что Матюша вообще ответит. Похоже, зря я спросила, да?

— Нет, — говорит он, наконец. — Не из набожной. В храм я пришел в сознательном возрасте.

— Как все нормальные люди, после тридцати? — пытаюсь отшутиться я. — Кризис, поиск смысла, вот это всё?

Он останавливается. И я понимаю, что сейчас, возможно, стоило бы заткнуться. Потому что он явно не настроен на шутливую пикировку.

— Я пришел в церковь после гибели сына.

Шок! Вот, что я испытываю. «Какого еще сына?» — про себя чуть не плачу я. Сколько я знаю Ратникова? Двенадцать лет! Знаю… и не знаю, выходит. Почему так? Потому что он не хотел делиться, или потому что я была слишком зациклена на себе и не видела дальше своего носа?

— Прости… — выдыхаю я. — Я… Я не знала. Ты никогда не говорил…

Он отмахивается от меня, делая вид, что его мои слова ничуть не задели, и идёт дальше. Я машинально устремляюсь за ним, но теперь уже не знаю, куда деть руки и о чем говорить. Все мои вопросы, шутки, подколы вдруг становятся до ужаса неуместными. А жалость ему не нужна — тут и к бабке ходить не надо.

— Как это случилось? — всё же интересуюсь я.

Матвей на меня не смотрит.

— Он утонул, — говорит так же ровно. — На отдыхе. В бассейне.

Я спотыкаюсь на ровном месте.

— В бассейне?..

— Это был… — он на секунду замолкает, подбирая слова. — Тот случай, когда вроде бы всё под контролем. Закрытая территория. Двери. Камеры. Родители. Куча нянек…

Он чуть усмехается, да только нет веселья в этой улыбке!

— И всё равно — как-то он умудрился открыть дверь бунгало. Мы до сих пор не понимаем как.

Я молчу. Потому что любые слова сейчас прозвучат фальшиво. «Соболезную»? — слишком формально. «Это ужасно»? — слишком очевидно. «Мне жаль»? — А что это меняет?

— В этом никто не виноват, — добавляет он, как будто заранее отвечая на мой невысказанный вопрос. — Просто так вышло.

В этой фразе столько усилия, что я вдруг понимаю: он повторял её себе много раз. И винил себя! Несмотря ни на что, винил…

Мы идём молча. Впервые за всё время, что я его знаю, мне рядом с Ратниковым не по себе. Потому что я вдруг вижу совсем не того Матвея, которого знала столько лет. Что-то меня цепляет в нем. Что-то такое, к чему у меня нет ни привычки, ни защиты, ни иммунитета.

— Поэтому вы… — начинаю я и сама понимаю, что лезу туда, куда, возможно, не стоит. — Вы так долго не хотели ещё детей?

Матвей странно на меня косится.

— Мы?

— Ну… Вы с женой.

Он открывает рот для ответа, но в этот момент у меня в кармане начинает звонить телефон. Я вздрагиваю. Спешно тот достаю, чтобы вырубить неуместно жизнерадостную мелодию. Но на экране высвечивается «Бабуля», и… Чёрт!

Я поднимаю взгляд на Матвея:

— Извини… — шепчу. — Это бабушка. Вдруг что.

Он благосклонно кивает. Отойдя на пару шагов, я принимаю вызов, всё ещё чувствуя на себе его взгляд и понимая, что разговор, который только что начался, мы так и не закончили.

— Ива! Ну, ты куда пропала? — бабулин голос в трубке звучит так, будто я не с работы ушла, а сбежала из колонии строгого режима.

Автоматически отвожу телефон от уха и морщусь.

— В смысле — куда? — бормочу, оглядываясь на Матвея. — Ушла, и все. Я должна отчитываться?

— Как это — ушла? — с нажимом уточняет бабушка. — А как же Мариночка?!

И тут я прозреваю, м-да. Мариночка… Вот же черт! Языком чесать я, конечно, горазда, но правда в том, что вряд ли я смогу выставить эту девицу на улицу.

— И наш клуб?! — продолжает бабуля, не давая мне и слова вставить. — Мы сегодня решили собраться на первое заседание! Ты забыла?

Закусываю губу. Перевожу взгляд на Матвея. Тот смотрит на меня, все прекрасно слыша, и, что самое обидное, улыбается. Или не обидно… Уж лучше так, чем как за минуту до этого.

— Немедленно возвращайся! — подытоживает бабуля. — Или лучше мы к тебе… Чего по два раза ходить?

Я поднимаю вопросительный взгляд на Ратникова.

— Похоже, наша прогулка накрылась.

Он тихо хмыкает.

— Значит, пойдем, тебя провожу.

Мы разворачиваемся и чуть прибавляем шаг. Неловко и мне, и Матвею. Я честно в первый раз в такой ситуации, и потому совершенно не понимаю, что делать. Ведь если спустя столько лет они с женой все же решили родить ребеночка, значит, они смогли пережить свое горе, так? Остается за них от души порадоваться и… отступить. В этой ситуации совершенно неправильно то, что мы с Матюшей столько времени проводим вместе! Особенно теперь, когда что-то внутри меня в отношении него сдвинулось... куда-то совсем не туда. Неплохо бы дать себе время, чтобы как-то это осмыслить. Наверняка же это какое-то временное помешательство. А может, виной всему гормоны. Или весна. Или перегруз нервной системы. Наложилось одно на другое — и вот тебе, Ива, пожалуйста…

Словом, нужно срочно это все прекращать. Держать чёткую дистанцию. Без этих «ой, случайно пересеклись», «ой, ну мы же просто поговорили». Нет. Минимум контакта. Жаль, их нельзя свести на нет вовсе и не вызвать его подозрения.

А еще поменьше на него пялиться. И не думать о нем... В идеале вообще никогда. Потому что стоит только начать, и всё, поехали: «а почему он так сказал», «а что он имел в виду», «а вот тогда в храме…». Нет. Стоп. Это не приведет ни к чему хорошему.

Просто держать у себя в голове, что у него семья. Беременная жена и жизнь, в которую я не вписываюсь ни при каких раскладах.

Он — не моя история. Не моя. И точка.

Я глубже вдыхаю звенящий весенний воздух в надежде остыть.

— Ты из-за моей истории притихла? — бросает Матвей. — Брось. Давно это было. Я уже переболел.

— Ты да, — невнятно бормочу я, намекая на то, что он, может, и переболел, а я только узнала диагноз. Да, понятно, что я и на один процент не переживаю эту историю так, как он в свое время. Но мне все равно как-то нужно это осмыслить. — И все-таки странно.

— Что именно?

— То, что ты пришел к богу. Я бы, напротив, озлобилась. Потому что если он такой всемогущий, то где же он был, когда это случилось?

— Он был рядом, Ива. И переживал случившееся вместе с нами.

Я открываю рот. И тут же захлопываю, потому что озвученная Матвеем мысль, если подумать, оказывается гораздо более глубокой, чем может показаться на первый взгляд.

— Как его звали?

— Андрей.

— Мне очень жаль.

Вразрез со всеми обещаниями, что успела себе надавать, пока мы шли, беру Матвея за руку и осторожно сжимаю пальцы. Он тут же перехватывает инициативу. Моя ладонь тонет в его. Тыльной стороной ощущаю камушки твердых мозолей… Тепло. И так хорошо от этого, что размыкать наши руки совсем не хочется. Но ведь… обещания. Да. Ива, соберись! Криво улыбнувшись, хочу так и сделать, но… Он не отпускает. И до дома мы идем, держась за руки.