Глава 9

Рамиль притормаживает на секунду и, так ничего не сказав, уходит к раздевалкам.

— Не смей! — рычу я.

— Что? — хлопает глазками Мариша. — Я просто поздоровалась. Это банальная вежливость.

— Что для тебя вежливость, то для него не существует. Шакиров вежливость отрицает как явление. Усвоила? Еще раз услышу — вылетишь на улицу.

Вот же мелкая провокаторша! Зачем я с ней связалась?

Возвращаюсь в кабинет. Нагружаю себя так, что мама не горюй. Есть один верный способ переключиться — заглянуть в график платежей по кредиту, взятому под бизнес. С головой погружаюсь в дела. Отвлекает звонок телефона. Ярик…

Делаю глубокий вдох и на какое-то время задерживаю воздух в легких. Наверное, нужно ответить, да? Мы же взрослые люди, которые три года жили вместе. Мало ли что ему надо.

— Алло.

— Привет, Ив…

— Привет. Просто так звонишь? Или по делу?

— Звоню, чтобы услышать. Херово мне без тебя. Хоть вешайся.

— Это пройдет, — фыркаю я, — Маша...

— Да плевать мне на твою Машу! Это ошибка. Просто ошибка, ну!

— Ярик, я тебе все сказала. Ты взрослый мужик. Наворотил дел — разгребай последствия, — замечаю как-то устало. — Не те у нас отношения, чтобы такое прощать. Был бы у нас долгий брак за плечами, сожрали бы мы с тобой не один пуд соли, вырастили бы детей, поднялись бы вместе, я бы еще подумала… А так. Прости. И не звони больше. Не ставь меня в неловкое положение.

С той стороны повисает пауза. Тяжёлая и глухая.

— Понял, — тихо отзывается Ярик. — Просто…

— Ну что еще?!

— Ничего! — он шумно выдыхает. — Я у тебя кроссовки оставил. Черные беговые. Хочу подъехать забрать. В восемь нормально будет?

Прикрываю глаза. Господи. Три года жизни свелись к поношенным кроссовкам.

— Прости. Я психанула, что Нюша плохо убралась, и выкинула их в подъезд. Не думаю, что они «живы». Могу компенсировать ущерб.

— Совсем меня за лоха держишь?!

— Почему? — притворно удивляюсь я. — Я действительно их выбросила.

— Думаешь, мне от тебя лишь бабки нужны? Ну ты и… с-с-с-с-с…

Отбиваю, прежде чем он произносит «сука».

Закусываю губу. Если быть откровенной, я действительно хотела его задеть. И добилась своего. Вот только от этого ни черта не легче. Впрочем, у предательства Ярослава все же есть один жирный плюс. Мне теперь совершенно не нужно париться по поводу внешности из страха, что кто-то назовет меня его мамочкой. Вот где реальное облегчение.

Или же я себя просто обманываю, ища хоть какие-то плюсы в случившемся.

Возвращаюсь к работе. Проходит еще пара часов, прежде чем меня срочно вызывают на ресепшен.

— Ну, Мариша, если это опять ты… — бормочу под нос, спеша так, что развеваются волосы. У входа в холл запинаюсь. Потому что вижу Машку.

— Я вам еще раз повторяю. Ваша клубная карта аннулирована.

— Я тоже повторяю! Этого не может быть, — злится крестница, сжимая кулачки.

— Еще как может, — вставляю я, обращая на себя внимание всех присутствующих. Удивительное дело. Выходит, Машка совсем непрошибаемая? Думает, может делать любые подлости, а я их прощу? Это вряд ли. Возможно, когда-нибудь. Со временем. Но точно не сейчас, когда боль от ее предательства так сильна.

— Так, да? — подпирает бока Машуля.

— Да, — киваю.

— Да что я такого сделала?! Он бы все равно тебя бросил, ну как ты не понимаешь?! Он же молодой, красивый… А ты… Ты ему всю жизнь испортила!

В зале будто кто-то приглушает фоновый звук, отчего слова Маши звучат оглушительно громко.

Я трясу головой. Дыхание сбивается, становится тяжелым, рваным. Смотрю на эту глупую злую девочку… Девочку, которую я держала на руках, когда у нее лезли первые зубы. Которую отпаивала теплым молоком с медом, когда она кашляла ночами. Которую тащила за руку в школу, когда Лерка уходила в ночную. Которую прикрывала перед матерью. Которую… любила, ну если и не как дочь, то как-то очень на то похоже.

Господи.

Я ведь правда ее любила. Я и сейчас люблю. Ведь если бы не любила, то залепила бы ей пощечину и вытолкала взашей. Вместо этого, шокированная, я выдыхаю:

— Маш…

Она дергает плечом.

— Что «Маш»? — отвечает зло. — Я правду говорю! Кто это сделает, если не я? Просто открой глаза! — она чуть не плачет. — Ты же… просто жалкая! И д-доступная. Вот.

Боже мой. Как это унизительно. Я думала… Не знаю. У меня и мысли не было, что в ее глазах я выгляжу так.

— Выметайся, — говорю спокойно. И от этого спокойствия у самой внутри что-то холодеет.

Машка моргает.

— Чего?

— Пошла вон, говорю. — Медленно. Четко. По слогам.

Маша сжимает кулаки.

— Я пойду! А ты с кем останешься?! С очередным мальчиком?

Удар вряд ли обдуманный. Но точный, зараза. Прямо под дых.

Я на секунду закрываю глаза. Чтобы… не знаю. Просто отдышаться. Не сорваться, напихав ей полную панамку, как хочется. Не оттаскать за волосы, на окрашивание которых в прошлом месяце я собственноручно выделила двадцать тысяч, как добрая фея-крестная. Не заорать: «Как ты можешь?! С той, кто тебе как вторая мать? Что ты, блядь, за чудовище?!».

— Дина, — не глядя, произношу я. — Проводи гостью к выходу.

— Я сама уйду! — вскидывается Машка, отшатываясь. В ее глазах слезы. Слезы…

Наверное, я тоже неправа, когда ее демонизирую. Машка просто молодая очень. Молодость эгоистична. И в этом нет даже злого умысла. Просто на старте жизни кажется, что все крутится вокруг тебя. Ты не думаешь, сколько твои слова причиняют боли. Не примеряешь ситуацию на себя. Не тормозишь, если тебя несет. Потому что у тебя еще нет внутри этого стоп-крана. Его жизнь потом ставит. А пока ты просто прешь напролом, потому что тебе надо. Потому что тебе хочется. Потому что тебе мешают. Вот и для Машки сейчас главное — она сама. Ее чувства. Ее любовь. Ее правда. И, наверное, это нормально. Так и должно быть. Со временем жизнь ее всему научит… Просто… Как-то тяжко выступать в роли научного пособия.

Провожу ладонью по лицу, стряхивая остатки этого разговора. Интересно, а если бы молодого любовника завела Лера, Машку бы и это не смутило?

Не хочу об этом думать. Мерзко.

— Ива, можно тебя на минутку? — раздается зычный голос Матвея.

Я резко оборачиваюсь. Слышал? Похоже на то. И, как всегда, оказался рядом в самый сложный момент!

— Конечно. Работаем, девочки…

Иду, глядя точно между лопаток Матюши. Это место кажется самым безопасным. Он заводит меня в свой кабинет. Сразу идет к кофейному столику.

— Слышал?

— Угу.

— И что скажешь?

— Жутко избалованная девица. По заднице бы ей дать.

— Фи, святой отец. Не наши методы, — храбрюсь я, а он на меня из-под бровей смотрит. — Чего? — развязно ухмыляюсь.

— Да вот думаю, когда тебе надоест прикалываться над этой частью моей жизни.

— Прости. Никогда не думала, что тебя это задевает.

— Не задевает, скорее… Заставляет о многом задуматься, — Матвей чуть сощуривается. Тут, конечно, не мешало бы уточнить, о чем? Но мои мысли возвращаются к безобразной сцене на ресепшене. Может, не надо было обнулять Машкину клубную карту? Как-то это мелочно. С другой стороны, если бы я этого не сделала, Маша и дальше жила бы с уверенностью, что может безнаказанно творить что угодно.

Будет ей урок.

Да и… Если честно, не могу я ее пока видеть.

Не хочу.

— Что думаешь делать?

— Жить, — пожимаю плечами. — Выпилиться я всегда успею.

— Отличный план. Тогда, может, начнем с прогулки?

— Зовешь меня погулять? — не скрывая удивления, вскидываю брови.

— Почему нет? Погода шикарная, а мы света божьего не видим с этой работой. Кстати, благодаря Марише у меня освободился вечер.

Хочется спросить, почему бы ему не провести этот вечер с семьей. Но эгоистично помалкиваю. Мне с Матвеем хорошо. Он один может меня отвлечь от затягивающей все сильнее апатии. Вон как вчера у него получилось! Ха-ха…

Пожимаю плечами:

— Пойдем.

— Отлично. Переоденусь только.

Он открывает шкаф и начинает быстро переодеваться, спрятавшись от меня за дверью. Я почему-то опять смущаюсь. И потому принимаюсь разглядывать его кабинет так, будто впервые вижу. Чисто. Лаконично. Хорошо. На стене пара не слишком бросающихся в глаза образов. Надо же… Я никогда не спрашивала, как Матвей пришел к богу. И сейчас вдруг ловлю себя на том, что хочу спросить. Не из вежливости. И не ради того, чтобы поддержать разговор. А потому что в нем есть какая-то внутренняя логика, которую я никак не могу понять. Он слишком живой для человека, который обитает среди чужой боли. И слишком эмпатичный для того, чтобы от нее отстраниться.

Ратников выходит первым, придерживая для меня дверь. Я прохожу мимо, стараясь не задеть его плечом, и всё равно задеваю — едва-едва и абсолютно не специально. Телом проходит волна дрожи. Зря, наверное, это все… Ой, зря. Но не отказываться же на полдороги.

На улице весна. Хоть что-то радует. Солнце бьет в глаза, вызывая синтез какого-то гормона, не позволяющего свалиться в депрессию. Ветерок бодрит. Город будто только что проснулся и ещё не успел натянуть на себя привычную циничную маску. Старые вывески, узкие тротуары, кованые перила балкончиков навевают на меня чувство щемящей ностальгии…

Под ногами — плитка, местами неровная, с выбоинами, в которых после дождя собираются лужицы. Матвей осторожно придерживает меня за локоть. Думает, я убьюсь на этих колдобинах? Или ему просто приятно меня касаться?

Нет, не хочу об этом думать! Это неправильно.

Неторопливо шагаем дальше. Слева — кофейня с распахнутой настежь дверью. Запах свежего кофе вытекает на улицу, смешиваясь со смолистым ароматом только-только распустившихся кленов. Сворачиваем сразу за этим домом, петляя по старым улочкам. Сколько судеб видели эти дома… И сколько еще увидят. Веду взглядом выше — кругом купола соборов и многочисленных церквей, изобилующих в центре. Кошусь на Матвея.

— Давай зайдем?

— Хочешь зайти в храм?

— Почему нет?

— Пойдем.

Матвей не задерживается, распахивает передо мной ворота. Меня почему-то веселит, что даже на подходе к храму препятствия. Снимаю с шеи легкий шарф и повязываю на голову под удивлённым взглядом Матюши. Что? Не такая уж я и темная!

— Я знаю, что нужно покрыться, — закатываю глаза. — Однажды меня просветили, знаешь ли. Да так, что у меня с тех пор моральная травма.

— Дай угадаю. Бабушка, стоящая на свечах?

— Что? Распространенная история? — удивляюсь я.

— Да это наша беда, Ива. Священники из кожи вон лезут, чтобы расширить паству, а эти с порога распугивают потенциальных прихожан.

— Им бы действительно не мешало прокачаться в работе с клиентами. Ну, или поставить на вход тебя, — тычу Матвея в бок локтем.

— Почему меня? — удивляется он.

— Потому что ты — красавчик, Матюша. К вам толпой стар и млад повалит, — выпаливаю без задней мысли, а потом только понимаю, что сказала. И хотя я не в первый раз Матвея нахваливаю, после той сцены в душе все воспринимается совершенно не так, как раньше.

— Я тебе нравлюсь? — интересуется Ратников в лоб. Я округляю рот. Это еще что за вопросы? Глаза бегают. Мысли путаются. Но тут, слава те господи, дверь в храм открывается, выпуская на лестницу, где мы застыли, пожилую тучную бабушку.

— Ох, отец Матвей, благословите!

Чего?! Это его храм? Я чуть отшатываюсь, как будто нас сейчас начнут крестить оптом. Подбираюсь, как на смотринах. Хотя какого… «Черта» говорить нельзя, да? А «фига»? «Какого фига» можно?

В панике даже не слышу, что отвечает Матвей. Но краем глаза замечаю, как он нехотя подает руку, а бабулька прижимается к ней губами и только потом замечает меня. И вот этот взгляд… Как рентген, сканер и суд Божий в одном флаконе. Стою, как школьница, которую поймали на курении за гаражами.

— Спаси вас Господи, — бормочет она, но смотрит так, будто у Господа ко мне накопились вопросы. Стою дура дурой. Еще не хватало, чтобы про нас чего-то такого подумали. А бабулька уходит, тяжело переваливаясь вниз по ступенькам.

Чувствуя себя весьма странно! Может, потому, что образ Ратникова никак не вяжется с тем, что сейчас произошло. На нем ведь вполне обычная одежда. Джинсы там, поло, ветровка. И вообще он с этой своей холеной бородой больше похож на хипстера, чем на дьякона. А ему ручки целуют. М-да.

— Ну, чего стоишь? Передумала?

Мученически скривившись под его почему-то веселым взглядом, трясу головой. Дескать, нет. Что, я малохольная какая?

— Тогда проходи. Пока Марфа из свечной лавки отошла, ты в безопасности.