Глава 42

Глеб

Целый месяц, или около того, я рвался душой к Лере, блуждая в удушливом мареве тьмы, выплывая к блёклому свету и увязая в топи безнадёжности. Моя куколка отдалялась, растворялась, исчезала, пока я метался в крепком коконе беспамятства, не выпускающем сознание наружу.

Временами доносились непонятные звуки, приглушённые толстым слоем густого воздуха, словно из ваты, тело приходило в движение, невесомо паря в тошнотворной пустоте, яркие лучи прорезали темень, чтобы после краткого всплытия на поверхность отступить и погрузить на дно. В такие моменты меня спасали только воспоминания, насыщенными картинками проносящиеся перед глазами, напоминающие, ради чего я ещё держусь на грани жизни.

Пробуждение далось тяжело. Обессиленный организм с трудом цеплялся за реальность, боролся с давящими путами безразличия и мелкими глотками всасывал капли живительного воздуха. Каждую косточку ломало, выкручивало, выгибало, подавляя сопротивление смерти, но лицо Леры звало, манило, буквально выдирало из могильного холода.

— Наконец-то. Рад видеть тебя, дружище.

Первое, что чётко услышал, был голос Сеньки и всхлипы матери, сидящей на стуле в изголовье кровати. Сбоку стоял незнакомый мужчина, судя по наряду — врач, и внимательно всматривался в приборы, отмечая одновременно данные в карте.

— Ну что, Глеб Вадимович. С того света вас вернули, теперь займёмся лечением, — довольно хмыкнул мужчина, светя маленьким фонариком на радужку, пересушенную длительным бездействием. — Меня зовут Андрей Сергеевич Ильиченко, я ваш лечащий врач. Предупреждаю сразу, прохлаждаться не дам. Хотите вернуться к привычному образу жизни — придётся много работать.

Андрей Сергеевич ощупал меня, пообещал с утра заняться мной как следует, пожелал приятного вечера и ушёл, а его место заняла плачущая мама. Она причитала, что чуть не потеряла единственного сыночка, обтирала моё лицо влажным полотенцем, покрикивала на мешающегося Сеньку и судорожно ощупывала руки, уверяясь, наверное, в наличие костей.

— Что со мной случилось? — уловил момент, пока родительница побежала узнавать, когда и что мне можно съесть.

— Чудо, если ты о своём прибывании в больнице, а не в гробу, — хихикнул Арсений, прикидываясь беспечным шалопаем, а следом изобразил серьёзное лицо. — Придурок. Тебя не учили пристёгиваться? В преисподнюю спешил? Мало того, что гнал, как сумасшедший, так ещё забыл про ремни безопасности. Тебя развернуло, машина пробила парапет и несколько раз перевернулась. Твои кости соскребали по всему салону. Если бы не Ильиченко, собирающий тебя по частям несколько часов, жарился бы ты на сковородке, или варился в котле.

— Всё так плохо? — устало проскрипел, борясь с потяжелевшими веками.

— Травма позвоночника, штифт в ноге, по паре железяк в обоих руках. Что с яйцами и хозяйством, не спрашивай. Сам проверишь, когда сможешь дойти до туалета, но процедура с катетером до сих пор вызывает у меня дрожь и судорожное сжатие очка.

— Какая процедура? — цеплялся за его голос, медленно сползая в сон.

— Кажется, катетеризация. Страшная вещь, а вот сестричка, которая что-то вставляла в твой пенис, была очень даже симпатичная.

Арсений говорил, говорил, говорил, только я его уже не слышал, мерно покачиваясь в мутной сери, сквозь которую с нежностью улыбалась Лера. Она звала меня в солнечные дали, маячащие за её спиной, шептала интимным шелестом горячие слова и обещала незабываемые ощущения, если я найду её.

Утром пожаловал отец, а за дверью послышался счастливый визг Ноны и сдерживающий голос Сеньки. Казарцев прошёлся по палате, придвинул ближе стул, величественно сел на него и сложил руки замком на плотном животе.

— Удивил, сынок, — задумчиво произнёс он. — И ведь не подкопаешься. Так спешил на собственную свадьбу, что чуть не угодил на тот свет. Только это спасло твоего дружка от зоны. Ну ничего. С Колей я договорился. Пару месяцев подождём, а там и поженитесь. Твоя невеста извелась вся. Прилетела, как только узнала о том, что ты пришёл в сознание. Дорого любо посмотреть.

— Свадьбы не будет, отец. Меня в твоей компании тоже. После больницы я возвращаюсь к Нерестову. Наши пути расходятся, а договор теряет силу.

— Охренел, щенок! — вскочил он, отталкивая стул, который звонко резанул по больной голове, упав на пол. — Я не позволю тебе нарушить мои планы. Забыл, что у меня в кулаке жалкая жизнь твоего дружка?

— Не забыл, — уставился на его пятерню, демонстративно сжимающуюся в кулак. — Но под твою дудку плясать больше не буду.

Его светлость побагровел, покрутился на месте, громко дыша, и выскочил в коридор, от души хлопнув дверью, а вместо него материализовался обеспокоенный Арсений.

— Сень, что с Юркой?

— Всё хорошо. Твои парни работают. На следующей недели назначено заседание, так что Юрика должны освободить в зале суда.

Юрку выпустили, и он воссоединился с семьёй, поспешив улететь в Германию для проведения операции дочери и последующего лечения там. Друг зашёл перед отъездом, благодарил, клялся в вечном долге, в нерушимой дружбе, а потом шёпотом произнёс:

— Я боюсь, Глеб. Боюсь остаться здесь и шарахаться от каждого звонка в дверь. Боюсь, что за мной снова придут. Боюсь лишиться семьи и жизни. Мы уезжаем. Попробуем начать всё заново в другой стране. Оленька согласна со мной. Нам нужно заботиться о дочери.

Юрка спешно продал дом, машины, остатки бизнеса, слил неприкасаемый пакет акций, отложенный на чёрный день, и навсегда покинул Россию, смачно плюнув на прежний постулат: «где родился, там и пригодился». Вот так просто какие-то ублюдки, влезшие в чужой дом, отвернули хорошего мужика от Родины, заставив бежать, согнувшись и втянув в плечи голову.

Следующие два долгих месяца мне пришлось учиться контролировать своё тело, доказывать, что я хозяин рук и ног, отказывающихся слушаться сигналов мозга. Каждодневная терапия, изматывающие занятия, бесконечные тренажёры и привычная раздражительность Ильиченко, матерящегося неинтеллигентно при осмотре. Ему казалось, что я не до конца выкладываюсь, ленюсь, медленно иду на поправку, а я чувствовал себя выжатым лимоном, вытягивая на кровати ноющие конечности.

Всё это время я пытал Арсения о местонахождении Валерии, но он ничего не знал. Антонина приняла его назад с одним единственным условием — тема Леры не всплывает между ними, и он честно отстранился от неё. Жива, здорова, счастлива — всё, чем Тоня поделилась с ним.

В день, когда меня выписали, я стоял на пороге родителей Леры и слёзно молил сказать, где она. Её отец долго сверлил мой костыль недобрым взглядом, пренебрежительно обозвал молокососом и хлопнул перед носом дверью. Я растерянно потоптался на месте, протянул руку к звонку, одёрнул её и развернулся к лифту, как меня остановил скрип.

— Она здесь, — протянул Генрих листок. — Надеюсь, ты не просрёшь последний шанс.

Я не просрал. Улетел первым же рейсом и сейчас смотрел, как какой-то кудрявый красавчик стоял перед ней на коленях, а она ерошила его волосы вместо того, чтобы отталкивать от себя. Сука! Впивался взглядом в спину, тронутую золотистым загаром, в округлые ягодицы, обтянутые лёгкой юбкой, и рвался к ней, желая вырвать из чужих рук, загородить собой, украсть и спрятать. Моя!

Смуглый упырь поднялся с коленей, навис над ней, что-то бурно доказывая, затем сник и пошёл прочь, а я направился к любимой, утопая костылём в песок.

— Здравствуй, куколка, — произнёс и завис на округлившемся животе. — А ты изменилась.

Меня окатило страхом и пониманием, что опоздал. Лера счастлива, скорее всего замужем, ждёт ребёнка. А я, придурок, всё-таки проебал своё счастье.

— Ты тоже изменился, Глеб, — прошелестела она, накрывая ладонью живот и с испугом смотря на меня.