Глава 4. Черная смородина и белые пятна

Я всегда думала, что если очень громко смеяться, то боль не услышит, где я прячусь. За эти пять дней я смеялась так, будто мне действительно было весело. А внутри все болело старой, тупой, ноющей болью.

Полгода назад Сергей уехал ночью. Оставил записку на кухонном столе: «Ты слишком яркая для меня, Нюта. С тобой тяжело дышать». И ушел к моей же подруге, тихой, скромной, «удобной». С тех пор я решила: больше никогда не буду тихой. Пусть лучше меня считают сумасшедшей, чем брошенной.

Сегодня утром я снова пошла к реке. Не купаться голой, просто посидеть. Солнце уже припекало, воздух пах сеном и теплой смородиной. Я сорвала несколько тяжелых кистей, сунула в рот и закрыла глаза. Кисло-сладкий сок растекся по языку, и на секунду стало почти хорошо.

А потом услышала шаги. Наш новый сосед шел по тропинке с удочкой в руке. В камуфляжных штанах и серой тельняшке, хромота почти не заметна. Увидел меня, остановился. Мы оба замерли.

– Доброе утро, товарищ полковник, – сказала , стараясь, чтобы голос звучал легко. – Опять пришли проверять, не утопилась ли я?

Он не улыбнулся. Просто смотрел. Тяжело, внимательно, будто пытался прочитать что-то на моем лице.

– Хохлова, – произнес низко. – Ты зачем вчера тракториста сюда притащила?

Я подняла бровь, хотя внутри все сжалось.

– Сашку? Он сам приехал. Сено косить помогал бабушке. А что, ревнуете?– он шагнул ближе. Я не отступила.

– Не знаю, – ответил честно. – Но мне это очень не понравилось.

Сердце стукнуло так сильно, что я почти услышала. Я заставила себя улыбнуться своей самой дерзкой улыбкой.

– Ого. Полковник Котов признается в чувствах? Осторожно, Федор Матвеевич, я могу подумать, что вы не такой уж ледяной.

Мужчина стоял совсем близко, я чувствовала запах его кожи: смола, табак и что-то мужское, тяжелое. От этого запаха у меня почему-то слабели колени.

– Ты играешь с огнем, Анюта, – сказал тихо, почти шепотом.

– А я люблю, когда горячо, – ответила и сама не узнала свой голос. Он стал ниже, чуть хрипловатый.

Мы смотрели друг на друга, воздух между нами трещал, как высоковольтный провод. Я видела, как у него напряглась челюсть, как потемнели глаза. А потом он сделал то, чего я совсем не ожидала.

Одной рукой резко притянул меня за талию, второй взял за подбородок и… поцеловал.

Не нежно. Не осторожно. Жестко, требовательно, зло. Как будто злился на себя за то, что не смог удержаться. Губы были горячими, грубыми, и от этого поцелуя у меня в голове стало совершенно пусто. Вцепилась пальцами в его тельняшку и ответила, так же жадно, так же отчаянно.

Поцелуй длился всего несколько секунд, но мне показалось – вечность. Когда он отстранился, мы оба тяжело дышали. В его глазах было настоящее потрясение.

– Черт… – выдохнул он.

Я провела языком по губам, все еще чувствуя его вкус.

– Ну вот, товарищ полковник… Теперь точно не скажете, что вам нужна только тишина.

Он смотрел на меня так, будто я только что взорвала ему весь мир. Потом резко отвернулся, провел рукой по лицу, коротко и матерно выругался сквозь зубы.

– Это было ошибкой, – сказал хрипло.

– Ошибкой? – я невольно рассмеялась, хотя внутри все дрожало. – Тогда давай сделаем еще одну. Для симметрии. Чем черт не шутит.

Мужчина посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В нем было все: желание, злость, страх и что-то очень теплое, почти болезненное.

– Ты не понимаешь, Анюта. Мне сорок пять. Тебе двадцать восемь. Я не тот человек, с которым стоит начинать.

– Я не спрашивала твоего разрешения, – ответила тихо, но твердо. – И не собираюсь.

Он ничего не ответил, просто развернулся и ушел по тропинке быстрым, почти злым шагом, слегка прихрамывая.

Я осталась стоять у реки. Губы горели. Сердце колотилось так, будто хотело выскочить. И впервые за полгода мне было не просто «весело». Мне было страшно. Потому что этот поцелуй был настоящим. А я не знала, готова ли я к настоящему.

Вечером я не выдержала. Бабушка сидела на крыльце с вязанием, когда я подошла и молча села рядом. Она ничего не спросила, просто отложила спицы и обняла меня за плечи своей худенькой рукой.

Я уткнулась лицом ей в плечо и вдруг заплакала. Тихо, без всхлипов, просто горячие слезы текли по щекам.

– Бабуль… – прошептала я. – Он меня поцеловал сегодня. А я… я боюсь.

– Чего боишься, Нюточка? – тихо спросила она, гладя меня по голове. Бабуле даже не надо было говорить кто меня поцеловал.

– Что он тоже уйдет. Как Сергей. Что я опять окажусь слишком … слишком громкой… слишком много для кого-то.

Бабушка помолчала, потом поцеловала меня в макушку.

– Этот не уйдет, солнышко. Этот – как старый дуб. Такие не бегают. Они или стоят до конца, или падают вместе с тобой.

– А если он все-таки испугается?– вытерла слезы ладонью и слабо улыбнулась.– Он ранет, душевно, я чувствую.

– Значит, будем вместе его лечить, – ответила бабушка и хитро прищурилась. – У меня еще и валерьянка есть. И самогонка на черноплодке. От любого страха помогает.

Я рассмеялась сквозь слезы. Но внутри все равно было страшно.

Потому что я уже понимала: этот суровый полковник с больной ногой и тяжелым взглядом уже забрался мне под кожу. И теперь я не знала, как от него защищаться.

Или… хотела ли я защищаться вообще.