Глава 5. Ночь, которая все изменила

Ночь была душной, хотя ветер с реки должен был приносить прохладу. Я лежал на узкой кровати, уставившись в темный потолок, и не мог уснуть. В голове крутился один и тот же кадр, как заевшая пленка.

Ее губы. Мягкие, горячие, чуть солоноватые от смородины. То, как она вцепилась пальцами в мою тельняшку и ответила. Не робко, не испуганно, а жадно, почти зло. Как будто тоже злилась на себя за то, что не смогла удержаться.

«Это было ошибкой», – сказал я тогда. А она рассмеялась. Тихо, горько, но с той самой искрой в глазах: «Тогда давай сделаем еще одну. Для симметрии».

Я провел ладонью по лицу и тихо выругался в темноту.

– Котов, ты идиот. Тебе сорок пять. У тебя шрамы от ножа под ребром и пуля в бедре. А ты целуешь двадцативосьмилетнюю девчонку, как будто тебе опять двадцать и ты в увольнении. Что дальше? Будешь ей стихи читать под луной?

Встал, накинул тельняшку и вышел на крыльцо. Ночь была бархатной, звезды яркие, как в детстве. Достал сигареты, закурил. Дым обжег легкие, уже привычно и знакомо.

В голове снова всплыл поцелуй. Как Анюта прижалась ко мне всем телом. Как вздохнула мне в рот, когда я сильнее сжал ее талию. Как пахла смородиной, солнцем, а еще чем-то женским, сладким, опасным.

Член отреагировал мгновенно. Опять. Я уже привык за последние дни ходить полудня с полустояком, но сейчас было особенно тяжело. Я стоял, курил и злился на себя.

– Пятнадцать лет без женщин. Пятнадцать лет без снов. И вот одна рыжая соседка в сарафане и я снова как мальчишка. Только теперь еще и с совестью.

Не выдержав, достал телефон. Связь здесь была паршивая, но иногда ловило. Набрал Ивана, того самого друга, чей дом я сейчас занимал.

Он ответил после третьего гудка, голос сонный:

– Федор? Ты чего в такое время? Случилось что?

– Привет, Вань. Нормально все. Просто… не спится.

– Ага. Знаю я твое «не спится». Что, нога разболелась?

Я помолчал секунду, потом выдохнул дым и сказал прямо:

– Тут у тебя соседка… Анна Хохлова. Знаешь такую?

Иван хмыкнул. В голосе сразу появилась улыбка.

– Нютку? Конечно знаю, можно сказать с пеленок. Егоровна, бабушкина внучка. Яркая девка выросла, огонь. В детстве всю деревню на ушах держала. А что, уже достала тебя своими песнями?

Я закрыл глаза.

– Достала… по полной. Вань, она… черт, я даже не знаю, как сказать. Смеется громко, лезет ко мне каждый день, клубнику таскает, пироги оставляет. А сегодня… я ее поцеловал у реки.

На том конце провода наступила тишина. Потом Иван тихо присвистнул.

– Ни хрена себе. Ты? Поцеловал? Федь, ты же говорил, что после развода на женщин смотреть не можешь, только, так сказать они у тебя по физиологической необходимости.

– Вот и я думал, что не могу. А она… она как граната. Взрывается и все вокруг летит к чертям. Только улыбнется, а у меня уже мозги набекрень. И знаешь что самое поганое? Мне это нравится. Хотя я понимаю, что не имею права.

Иван помолчал, потом сказал серьезнее:

– Слушай, Федь… Нютка после того случая с женихом сильно изменилась. Тот козел ее бросил полгода назад, причем подло, это мне ее бабуля рассказывала, она старушка болтливая. Ты с ней поаккуратнее, Нюрка хорошая девка, настоящая, не игрушка.

– Я знаю, – тихо ответил. – Потому и злюсь на себя.

Мы еще пару минут поговорили ни о чем, потом попрощались. Я сидел на крыльце, докуривал вторую сигарету, когда услышал шум.

Сначала был приглушенный женский голос, потом возня в кустах за забором, ближе к бане. А потом всхлип, тихий, но отчетливый. Женский. Мгновенно встал, нога отозвалась болью, но я уже шел через участок, почти не хромая. Сердце колотилось тяжело и зло.

В кустах смородины я увидел их.

Сашка прижал Анюту к старому забору. Она упиралась руками ему в грудь, голова отвернута. Он держал ее за запястья и говорил хрипло, пьяно:

– Ну не ломайся, Анюта… Я же видел, как ты на меня смотрела сегодня. Сама хочешь. Кому ты еще такая нужна, толстая? Полковник твой старый на тебя и не посмотрит по-настоящему…

Она дернулась сильнее.

– Отпусти, Саша! Я сказала – нет!

В голове у меня щелкнуло. Красная пелена. Я вышел из темноты одним шагом.

– Отпусти ее! Сейчас!

Сашка обернулся. Увидел меня и на секунду растерялся. А потом ухмыльнулся:

– О, дядя полковник пришел на помощь? Не лезь, дядь, это наши деревенские дела.

Я не стал разговаривать.

Первый удар короткий, жесткий, армейский пришелся ему в челюсть. Сашка отлетел назад, выпустив Анюту. Второй удар в солнечное сплетение. Он согнулся, хватая ртом воздух.

– Еще раз подойдешь к ней – убью, – сказал тихо и очень спокойно. – Понял?

Сашка сплюнул кровь, посмотрел на меня снизу вверх и, не сказав ни слова, пошел прочь, пошатываясь и матерясь.

Я повернулся к Ане. Она стояла, прижавшись спиной к стене, обхватив себя руками. По щекам текли тихие, беззвучные слезы, от которых у меня внутри все сжалось.

– Анюта… – позвал мягко, как никогда в жизни.

Она подняла глаза, в них было столько боли, что я почувствовал себя последней сволочью за то, что сегодня днем сказал «это было ошибкой». Шагнул ближе и осторожно, очень осторожно обнял ее. Она сначала напряглась, а потом вдруг прижалась ко мне всем телом, уткнувшись лицом в мою грудь.

– Я не толстая… – прошептала дрожащим голосом. – Я просто… устала быть одна.

– Ты не толстая, – сказал тихо, гладя ее по спине. – Ты красивая. Очень. И ты не одна. Не сегодня.

Она подняла лицо. Глаза мокрые, губы дрожат. Я не выдержал. Наклонился и поцеловал ее. Уже не зло, не резко.

Медленно, глубоко, с той нежностью, которой, казалось, у меня давно не осталось. Она ответила сразу, обняла меня за шею, прильнула ближе. Поцелуй становился все жарче, все отчаяннее. Ее пальцы запутались в моих волосах, я прижал ее крепче, чувствуя, как ее тело дрожит в моих руках.

В этот момент не было ни разницы в возрасте, ни прошлого, ни страхов. Была только Анюта, такая теплая, живая, настоящая, и я, который впервые за много лет перестал себя обманывать.

– Не говори, что это снова ошибка…,– прошептала мне в губы, когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть.

– Это не ошибка, Анюта. Это, мать его, самое правильное, что я сделал за последние пятнадцать лет,– прижался лбом к ее лбу, ответил хрипло и честно.

Ночь вокруг нас была тихой. Только сердце стучало – мое и ее – в одном бешеном ритме. И в этот момент я понял: тишины больше не будет. И я, черт возьми, больше ее не хочу.