Самый лучший подарок на Восьмое марта

Sclex_SplittingIntoSections_443373_11_end

Sclex_SplittingIntoSections_134104_11_end

Sclex_SplittingIntoSections_514151_11_end

Sclex_SplittingIntoSections_309165_11_end

Sclex_SplittingIntoSections_348277_11_end

Sclex_SplittingIntoSections_459155_11_end

Sclex_SplittingIntoSections_601186_11_end

— Слушай, Зубов, а ты меня хотел тогда? Ну… Когда мы только познакомились?

Очень, конечно, своевременный вопрос, учитывая обстоятельства.

Стою я тут, понимаешь, в полутемном кабинете, в компании грубияна, невоздержанного на распускание лап. Да еще и взгляд у него дико злобный. Того и гляди — по стене размажет…

Стою и вопросы личного характера задаю. Неожиданные такие.

Ну, что тут скажешь? Когда я в подпитии, то могу быть неожиданной. Два раза проверяла, да.

Зубов почему-то сначала теряет весь свой боевой напор, изумленно моргает, выглядя при этом не большим и злым зверем, а добродушным мишкой, которого по носу щелкнули.

А затем хмурится.

Оглядывает мою незначительную фигуру внимательно, словно ищет подвох. А нет его, подвоха!

Есть мои скачущие белками мысли, такое же дикое сердце и дурная, немного пьяная голова.

Ну и ответ на вопрос хочется узнать. А то, кто его знает, когда еще окажемся в такой вот… Первой позиции?

— Ты какого это сейчас вспомнила?

Так, а это мы уже опомнились и рычим. Наверно, рука Хохлова на моем плече пошатнула наш хрупкий мир. Ну и слова его блядские…

Ой, Катя, а ты пьяненькая. Ругаешься. Хорошо, что про себя… Пока что.

— Просто подумалось сегодня… — пожимаю плечами, аккуратненько отхожу чуть дальше. Но резких движений не делаю.

С Зубовым, как с диким зверем. Резко нельзя, а то сразу инстинкт охотничий пробуждается во всей красе. Догнать и растерзать. Ну, или в моем случае, трахнуть…

От подобной перспективы в голове приятно шумит, низ живота пульсирует и сжимается. Тоже приятно.

Вообще, опьянение — неплохая вещь. Почему я раньше не практиковала?

Алкоголь делает женщину легкой и доступной… Легкодоступной, короче говоря… Дошла бы до этой мысли пару лет назад, может, уже и замужем бы была…

Но мысль про замуж и про бывшего парня, с которым у нас так и не сложилось постельных отношений, почему-то не нравится сейчас. Вызывает злость.

И Зубов, молча отслеживающий мои мягкие перемещения по кабинету, тоже вызывает злость.

Ну чего смотришь?

Делай уже что-нибудь!

— Что подумалось? — голос его становится ниже, похрипывает интимно. И сам он меняется, неожиданно из бешеного зверя и затем косолапого мишки превращаясь в кота. Такого… Битого в многочисленных боях за территорию и самок, но очень уверенного в себе и прекрасно знающего, как защищать эту самую территорию и иметь этих самых самок…

— Ну… Ты тогда так смотрел… Глазами жрал, — я подхожу к столу, подтягиваюсь, пытаясь непринужденно сесть на столешницу.

Выходит кривовато, потому что юбка не особо узкая, и я немного путаюсь в ней.

Но ничего. Может, он не заметил? Главное же — изящество форм!

— Думаешь, жрал? — урчит котяра Зубов. И тоже мягонько двигается. Вроде, не ко мне. Вроде, какие-то левые проделывает манипуляции, расстегивает пиджак, трогает кобуру, ослабляет галстук…

А все равно неожиданно оказывается совсем близко.

Смотрит своими невозможно черными глазами, улыбается… Понимающе. Из-за этой его улыбки мне хочется опять воевать. Опять дать по морде. И потом поцеловать. Вот такая я противоречивая натура, когда на пробку бутылочную наступаю.

— Уверена… И в машине, и потом… И во второй раз… — я улыбаюсь, не двигаясь, демонстративно спокойно разглядываю склоненное ко мне лицо.

— Ну, второй раз, когда отвозил, ты сама ко мне полезла… Поцеловала.

Он усмехается, а я во мне опять бурлит подуспокоившаяся было злоба. Потому что не так все было!

— Ничего не сама! Я хотела в щеку!

Толкаю его в грудь рукой, а он неожиданно ловит и целует мою ладонь. Прямо в центр. И у меня — мурашки по коже! Волной! Одновременно до головы и до низа живота! Ничего себе, эрогенная зона какая, оказывается! А я и не знала!

— А я хотел в губы, — серьезно отвечает он, не отпуская мою ладонь, — сразу. С первой встречи.

— Правда? — у меня почему-то не получается голосом, только шепот еле слышный. То, что он мне сейчас сказал… Почему раньше не говорил? Почему?

— Да, — Зубов опять целует ладонь, все там же, и у меня опять мурашки! Еще сильнее первых! И ноги сжимаются непроизвольно! Обалдеть — реакция! — Хотел. А ты смотрела на меня, маленькая такая… Чистая… Не понимала… — каждую короткую фразу он сопровождает этими своими дьявольскими поцелуями в мое только что отрытое эрогенное место, и меня словно током дергает. И кайфом. Таким, что глаза закатываются, — смотрела на меня… А я с ума сходил… Дурак…

— Дурак… — эхом соглашаюсь с его определением себя, и руку не отнимаю. Пусть целует. Так приятно. До дрожи и сладкой боли в низу живота. До судорожно поджимающихся пальцев на ногах… Пусть продолжит. Я прямо так кончу.

— Дурак… — Зубов оказывается еще ближе, но не делает попыток подавить, как в прошлые разы, не собирается меня грубо заваливать на столешницу, хотя, видит Бог, я чего-то такого ждала. И, может, хотела? Нет, он просто продолжает меня целовать, трется щетиной о запястье с внутренней стороны, и это так волнующе! Там тоже, что ли, эрогенная зона у меня? Куча открытий сегодня… — Ты — мой соблазн в чистом виде, Клубничка. Я тогда не мог ни черта сделать против тебя.

Он кладет мою ладонь себе на щеку, прижимает своими грубыми пальцами, жмурится от удовольствия, но взгляд его серьезен.

— И сейчас не могу, — договаривает он еле слышно.

И это для меня звучит откровеннее и сильнее, чем те объяснения в любви, серьезные и шуточные, которые я получала за все эти годы. Без него.

Признание в своей полной, всепоглощающей слабости от такого сильного мужчины… Это круче, чем признание в любви. Это — интимнее.

Я глажу колючую щеку, машинально скорее, чем обдуманно, затем пальцы скользят на затылок, царапают короткий ежик волос. Это приятно и хочется сделать так еще.

Я делаю. Зачем себе отказывать? Сегодня же Восьмое марта…

— Клубничка… — шепчет Зубов, и в этом шепоте нет того напора и зверства, что раньше. Просто… Потерянность. Покорность.

Это так забавно. Большой, сильный зверь, покорный моим рукам. Он склоняется передо мной, ложится, обвивая ноги гибким хвостом… Позволяя трогать себя, делать с собой все, что мне захочется. Доверчиво подставляя голову под мои пальцы.

Это так забавно.

Это так возбуждает…

Я сама не понимаю, в какой момент вторая рука присоединяется к исследовательской деятельности первой.

Я его глажу, трогаю, царапаю, упиваясь ощущениями коротких волос под пальцами, жара кожи, насыщенного аромата мужского парфюма, чистого тела… И еще чего-то. Того, что у меня всегда на подсознании будет ассоциироваться с ним. С моим первым мужчиной. То, от чего непроизвольно выделяется слюна.

Мне хочется попробовать на вкус его кожу. Вон там, возле уха. И я тяну, силой тяну своего послушного зверя ближе, сажусь удобней, обхватывая его разведенными ногами.

Он не сопротивляется и не торопится отвечать. Просто шумно дышит, упирает массивные ручищи по обе стороны от меня в столешницу.

А я, наконец-то, добираюсь до цели.

И мягко прихватываю сначала губами, а затем и зубами вкусный, невероятно привлекательный для меня сейчас участок кожи возле уха.

Зверь мой крупно вздрагивает, дышит все тяжелее, ладони на столе сжимаются в кулаки. Здоровенные такие. С побелевшей кожей на костяшках.

Я это все отмечаю. Я же исследователь, упоминала уже об этом? Вот и исследую реакции. Его.

И свои.

— Не можешь? — добавляю градуса, шепчу в ухо, подпуская в голос хрипловатых чувственных нот. Или они сами? Без моего участия?

— Не могу, Клубничка… — тут же выдыхает он, коротко прижимается к моему плечу горячим лбом. Такой послушный… А я хочу узнать границы своей воли. И границы его терпения. Вот такой исследовательский у меня интерес.

— Не могу больше, — добавляет тихо Зубов, а через мгновение я понимаю две очевидных в своей простоте вещи: его губы на моей коже заставляют дрожать даже сильнее, чем его поцелуи до этого. И второе — границы исследованы. Полностью.

Зубов опускает меня на столешницу, опираясь на локти, замуровывая своим мощным телом в клетку, и жадно целует шею, беззащитное горло, оголенное плечо, лижет, прикусывает, как зверь свою самку, с предупреждающим ласковым рычанием, показывая, что будет нежен. И приказывая подчиниться.

И…

Черт с ним. С исследованием. Потом, как-нибудь.

У меня в крови гуляет шампанское и коньяк, чуть-чуть, как раз в той дозе, что расслабляет и позволяет отпустить себя.

И я отпускаю.

В конце концов… Ну я же не железная. Я до сих пор по ночам иногда просыпаюсь от фантомных ощущений его горячих рук на своей коже, от хриплого шепота: «Клубничка моя…».

Он — мой первый мужчина. Мой, так уж сложилось, единственный мужчина.

Моя первая и, тоже так уж сложилось, единственная любовь.

Наверняка, я совершаю ошибку…

Но ее так сладко совершать! И так хочется это сделать! И он — такой покорный и настойчивый. И в этот раз ласковый, добивающийся своего не бешеным напором, а нежностью, зацеловывающий меня до изнеможения…

Пусть будет ошибка.

Плевать.

Я крепче сжимаю руки на мощной шее своего первого мужчины, таким образом давая понять, что позволяю в этот раз все, о чем он так сильно просит.

И Зубов этот момент не упускает, конечно же.

Поцелуи становятся напористей, теряют свою нежность, приобретают горячность и страсть.

Это — новый уровень, новая ступень.

Новые наши эмоции.

— Клубничка моя… — шепчет он, а у меня слезы на глазах.

Потому что этот хриплый шепот переносит меня на несколько лет назад, туда, где я была еще его глупой маленькой Клубничкой, доверчиво пришедшей в гости к взрослому мужчине и первой признавшейся в своих желаниях.

Она не думала о будущем, эта наивная девочка. И была так счастлива!

Я хочу сейчас быть прежней! Хотя бы ненадолго.

Моя блуза, красивая, шифоновая, надетая в честь праздника, имеет широкий ворот, который удобно спускать с плеча. А вот снимать ее неудобно. Зубов и не собирается, судя по всему.

Ему вполне хватает юбки.

Широкой, плиссированной, легко задирающейся к голове.

Он проделывает это все неторопливо, но получается быстро. Буквально в два движения я оказываюсь перед ним голой.

Снизу.

Он смотрит, выдыхает, облизывает губы… А меня дрожь бьет от воспоминаний, как он делал мне хорошо когда-то этими губами.

Вообще, все происходящее сейчас как-то двоится в подсознании, словно мы с Зубовым одновременно занимаемся любовью не только в настоящем времени, но и там, в далеком прошлом. Именно тот, окончательный раз, которого у нас не сложилось.

Его, помнится, вызвали куда-то звонком…

И наша ночь осталась незавершенной. Растянулась на года.

И вот теперь… Это словно финал. Итог творящегося между нами безумия.

— Красивая такая, Клубничка, — шепчет он, неожиданно мягко проводя по половым губам жесткими подушечками. Я чувствую, как он размазывает влагу, сначала по мне, ритмично касаясь клитора и одновременно чуть-чуть погружаясь пальцами.

Это так… Так… Я не могу даже слов найти, чтоб обозначить. Развратно? Горячо? Правильно? Бесстыдно? Все вместе. Определенно, все вместе.

Я вздрагиваю и сжимаюсь от каждого касания, каждой, самой маленькой, ласки.

И, не отрываясь, смотрю в его лицо. И схожу с ума вместе с ним.

Зубов оставляет на мне одну ладонь, второй вытаскивает из кармана презерватив, прикусывает обертку зубами.

Я смотрю.

Я никогда не видела ничего эротичнее.

Шелестит молния, шелестит обертка…

Подготовился… Или постоянно носит? А мне есть до этого дело? Нет. Определенно нет.

Его пальцы не устают ласкать, волнами проходит по телу предвкушение удовольствия…

Невольно выгибаюсь, прикусываю губу, и в следующий момент Зубов опять на мне, опять лицом к лицу. Его взгляд серьезен и жаден. Он… Он словно команды ждет?

— Давай уже, — выдыхаю сквозь зубы и нетерпеливо бью пятками по спине.

— Не торопись, — усмехается он, — успеешь оседлать.

Я хочу ответить, что уже. Уже оседлала. Но в этот самый момент Зубов издевательски медленно начинает погружаться в меня.

И… И он очень предусмотрительный, мой первый мужчина. Очень опытный. Потому что его жесткая ладонь запечатывает мне рот именно в то мгновение, когда я вскрикиваю. Несдержанно и жалобно.

Я и забыла, насколько он большой! И насколько это круто: чувствовать в себе мужчину! Это… Это что-то невероятное!

Невозможно сдерживаться. Потому и вскрикиваю, моментально позабыв, где мы находимся.

А вот Зубов, похоже, помнит.

Потому что руку не убирает, шепчет в ухо насмешливо и жарко:

— Тихо, Клубничка, тихо… Потом покричишь. Потом. Не здесь.

До меня смысл фраз плохо доходят, потому что именно в этот момент он начинает двигаться. И каждое его горячее слово сопровождает мощный толчок здоровенного члена.

И я не слушаю, да. Вскрикиваю. Потому, наверно, Зубов и не убирает руку ото рта.

Ну и еще, судя по зверскому взгляду и набирающим силу движениям, ему нравится на это смотреть.

А мне нравится, когда он так делает.

Я закидываю руки, цепляюсь за столешницу, обнимаю его ногами, смотрю, как он чуть выпрямляется, кладет вторую ладонь мне на ягодицу, фиксируя пожестче, и смотрит то в мои, наверняка, совершенно дикие глаза, то вниз, туда, где соединяются наши тела.

Лицо у Зубова в этот момент настолько зверское, настолько… Сумасшедшее какое-то, что меня трясти начинает от смеси наслаждения и боли, которую доставляют его действия.

Я и себя ощущаю самкой, кем-то… Но определенно, не человеком.

Наверно, так и надо? Мозги отключились, что нам остается? Только животная часть, упоительно радующаяся сейчас тому удовольствию, которое приносит близость.

Зубов не щадит меня, его член бьет сильно и точно, без остановки попадая внутри в какую-то невероятно чувствительную точку, и от этого меня каждый раз потряхивает. Я чувствую, как в низу живота собирается невозможный смерч, который, если не дать ему волю, грозит снести все, к чертям! Мне необходимо это освобождение, и я царапаю широченное запястье заставляющей меня онеметь ладони, глаза закатываются от удовольствия, поясница гнется… Ну же! Ну еще чуть-чуть!

— Хочешь кончить, Клубничка? — хрипит Зубов, жадно разглядывая то безумие, что со мной происходит. Благодаря ему.

Я мычу в его ладонь проклятия, матерюсь, сдавливаю пятками поясницу склонившегося ко мне опять мужчины…

— Сладкая…

И именно это слово меня выносит за пределы сознания.

В голове словно петарда взрывается, все кружится и летит, я даже не осознаю, что все тело прошивают дикие импульсы кайфа, кричу опять, вернее, пытаюсь. Потому что Зубов все контролирует, великодушно позволяя мне полностью сойти с ума. Дожидается, пока дрожь, бесконечно, кажется, бьющая мое бедное тело, чуть-чуть утихает, убирает ладонь от натертых губ, цепляется уже обеими руками за ягодицы и в пару движений догоняет, не отводя взгляда от моего красного лица.

И я тоже смотрю. Мне нравится, как он кончает.

Потом Зубов опять оказывается на мне, обессиленно упирается кулаками в столешницу, мягко касается измученных губ поцелуем.

— Ты — самая сладкая Клубничка на свете, — хрипит он, и эта незатейливая фраза словно гладит меня изнутри. Нежно-нежно.

Я не отвечаю, только провожу ладонью по мокрому от пота лбу.

— Вымотала меня, — комментирует он, усмехаясь, — всю душу вынула.

Я не отвечаю, закидываю руки за голову, потягиваюсь.

Зубов все еще во мне, и это так… Хорошо. Непривычная сытость и спокойствие, в кои-то веки не обрабатывающий на бешеной скорости информацию мозг… Время блаженного безвременья.

Сладкого.

Зубов опять увлекается облизыванием моей шеи, и сейчас это ощущается шелковистой лаской.

Покорно поворачиваю голову, давая ему больше доступа… И утыкаюсь в черный глазок камеры.

Ох. Ты. Черт!!!

— Зубов!!! — шиплю, упираясь в широченные плечи, — тут камера, Зубов! Ты рехнулся?

— Конечно… — он не обращает внимания на мои попытки скинуть его с себя, продолжает исследовать шею губами, — здесь везде камеры… — и, видно, решив, оставить мне хоть немного целых нервных клеток, добавляет, — я их отключил. Потом почищу те, что в коридоре.

— Черт… — напряжение отпускает, а действия Зубова не проходят бесследно для организма, — Зубов… Я убью тебя…

— Обязательно убьешь, — шепчет он, не прерываясь, — обязательно. И оседлаешь. А потом еще раз… И еще… Но не здесь.

Он с видимой неохотой отрывается от меня, одновременно покидая мое тело, и это ощущается неприятной пустотой…

Я стыдливо свожу ноги, Зубов отворачивается, мгновенно приводит себя в порядок, уничтожает все следы нашего присутствия здесь. Деловито и споро.

Я за это время успеваю только юбку опустить и сползти вниз, придерживаясь за стол, потому что ноги ощутимо дрожат.

— Пошли, Клубничка, — командует он, превращаясь все в того же невозмутимого придурка, по лицу которого вообще невозможно понять, чем он сейчас занимался, — держись позади, в коридоре могут быть… Люди.

Я все еще нахожусь в легкой эйфории и подпитии, и только этим могу объяснить то, что меня его слова не пугают. А должны бы.

Но Зубов — опытный шпион.

Мы выходим, никем не замеченные, добираемся до кабинета отдела строения вещества, там я забираю вещи, и затем мы идем вниз. Спокойно и ровно, разговаривая, как коллеги, идущие с фуршета, а не как коллеги, только что хорошо потрахавшиеся.

По крайней мере, я изо всех сил на это надеюсь.

А то мне еще здесь работать.

Карьеру строить…

Зубов идет впереди, я следом, разглядывая его мощные плечи и думая, что уже одно то, что я опять начала думать о карьере, хороший знак.

Sclex_SplittingIntoSections_601186_12_begin

Sclex_SplittingIntoSections_459155_12_begin

Sclex_SplittingIntoSections_348277_12_begin

Sclex_SplittingIntoSections_309165_12_begin

Sclex_SplittingIntoSections_514151_12_begin

Sclex_SplittingIntoSections_134104_12_begin

Sclex_SplittingIntoSections_443373_12_begin