Глава 17

Шатёр хана Баянчура. Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Обнял её сзади, резко прижавшись своей грудью к ее спине. Он блуждал руками — по талии, по животу, по груди. Она прерывисто дышала, но не отстранялась. Боролась с собой, чтобы не запрокинуть голову назад. Она хотела ощутить вкус его губ, но не посмела просить об этом. Он — главный, она — послушно следует за ним. Как учили.

Он не просил. Он брал. Схватил. Прижал. Плотно. Вдавливаясь бедрами в её ягодицы. Его дыхание сбивалось — хриплое, тяжёлое.

— Ты моя, — выдохнул в её шею, горячо. — Моя.

Он сорвал повязку с её груди — торопливо, неаккуратно. Целовал плечи, ключицы, изгиб шеи и острую линию челюсти — всё, до чего только мог дотянуться. Её кожа покрылась мурашками, дыхание сбилось. Она чуть повернула голову — и встретилась с его взглядом. Тёмные, глубокие, как ночное степное небо, его глаза были распахнуты, затоплены голодом. Он не дал ей заговорить — но уловил её безмолвную просьбу. Приник к её губам — жадно, влажно, с нажимом. Одной рукой обхватил её шею, ладонью скользнул к затылку, удерживая, как будто боялся, что она исчезнет. Другой сжал её грудь — сильно, почти грубо, еще сильнее притягивая к себе, буквально впечатывая в своё тело. Его бёдра двигались в такт этому желанию, неотвратимо, жёстко, ритмично. Он тёрся о неё — своим напряжённым членом, скрытым под одеждой, о её обнажённую попку. Через ткань она ощущала его — горячего, твёрдого, настойчивого. Она чувствовала, как каждое его движение, каждая мышца — напряжены до предела. Он едва сдерживался.

Оторвавшись от её губ, он провёл ладонью по её груди, наклонился к самому уху и прошептал — низко, чуть глухо, на её языке, с лёгким акцентом, который только сильнее подействовал на неё:

— Мэй ли. Красивая.

Затем резко развернул её к себе. Не дав времени опомниться, он склонился и приник к её груди. Его губы были жадными. Он не спрашивал. Целовал, посасывал, обводил соски языком, наслаждаясь её вкусом. Руки крепко удерживали талию жены, не отпуская ни на миг. Пальцы изредка скользили вниз, к ягодицам. Властно поглаживали, сжимали, усиливая её трепет и подводя всё ближе — к той грани, за пределами которой уже нет возврата.

Она пыталась молчать. Держать свои эмоции в узде. Но тело выдавало её — спина выгибалась, а бёдра дрожали. Она прикусила нижнюю губу — отчаянная попытка сдержать стон, чтобы не выдать себя.

Он оторвался от неё, выпрямился, и, глядя прямо в глаза, спросил хрипло, с упрямой настойчивостью:

— Хао ма? Хорошо?

Она молчала, цепляясь за остатки контроля, за хрупкую сдержанность, что трещала по швам.

— Шоу ба. Скажи.

Она закрыла глаза, будто пыталась спрятаться от собственного желания — и всё же прошептала, едва слышно:

— Хао… ээээн…

И в этом её протяжном «Хорошо…дааа…» отражалось всё: пульсирующий жар внизу живота, слабость, предательски разлившаяся в ногах, и то, как тело само тянулось к нему, к его губам, подчиняясь зову, от которого уже невозможно было укрыться.

Баянчур уложил её на циновку. Он не мог больше ждать — жаждал вкусить её. Шкура под её телом была тёплой, пахла костром, солью и кожей. Его запах — мужской, густой, тягучий — обволакивал. Он сбрасывал одежду, не отрывая от неё взгляда. Воздух между ними задрожал от жара.

Он раздвинул девичьи бёдра одной рукой. Второй, едва касаясь кожи, провёл по внутренней стороне бедра — и она задохнулась.

Он провёл ладонью по её животу — медленно, тяжело, будто оставляя след. Кожа у неё вспыхнула — от жара, идущего от него, слишком близкого, почти обжигающего. Не дав Ли Юн опомниться, хан уже скользнул ниже — к центру её желания.

Он целовал — сначала чуть выше. Неторопливо. Как будто дразнил, испытывал её пределы, а может, просто наслаждался: её запахом, вкусом и едва сдерживаемым напряжением под пальцами и губами.

Она вдохнула резко, почти в панике — хотела оттолкнуть. Не его. Себя. Свою реакцию, вспышку удовольствия, растущее, неудержимое желание. Но он уже наклонился — и коснулся губами самого уязвимого места на её теле.

Жадно. Глубоко.

Когда он впервые провёл языком по её чувствительной плоти — она замерла. Как будто на мгновение вырвалась из собственного тела, и только дрожь, пробежавшая по позвоночнику, вернула её обратно.

Его губы были горячими, язык — влажным, настойчивым.

— Нет… — выдохнула она на китайском, почти шепотом. — Нет…

Она не хотела чувствовать это. Это было слишком. Слишком сильно. Слишком яркие эмоции. Она теряла контроль, а вместе с ним — и власть над собой. В панике она инстинктивно прикрыла ладошкой промежность. Но он не остановился. Держал её бёдра — крепко, жёстко, не давая закрыться. И продолжал — целовал, лизал, посасывал и её пальчики, и то, что они тщетно пытались от него скрыть. То её самое сокровенное, что она судорожно пыталась спрятать.

Он поднял голову. На губах — её вкус. Уйгурцы не считали подобные ласки зазорными. В степных традициях телесная близость никогда не была отделена от силы мужчины. Напротив — мужчина, умеющий довести женщину до дрожи, считался умелым. Это было мастерство — сродни владению саблей или умению вести переговоры.

Он знал это по разговорам у костра, по намёкам воинов, по насмешкам старших, что любили поддразнивать юнцов: «Не знающий тела женщины — что всадник без стремян». В степи сила мужчины мерилась не только в бою. Умение доставить женщине удовольствие считалось делом тонким, почти искусством.

Но сам… он ещё ни разу не делал этого. Ни с одной. Не потому, что не знал как — а потому, что ни одна до неё не была для него настолько важна. Никто прежде не вызывал в нём этого желания — давать, а не только брать.

С ней — всё было иначе. Он хотел, чтобы она сама потянулась к нему. Чтобы её тело раскрылось, как цветок к солнцу — от страстного желания. И он дотрагивался — губами, языком, даже носом. Не думая. Не планируя. А в ритме, который чувствовал телом. В такт её пульсу, её дыханию, дрожащим пальчикам. По наитию.

Он прислушивался к каждому её вздоху, выискивая самые чувствительные места — где кожа вспыхивала под его пальцами, а тело отзывалось дрожью, будто молило о продолжении.

Целовал клитор, упругие складочки, водил языком по пульсирующему теплу — изучая каждую выпуклость и впадинку. Он чувствовал, как она раскрывается — всё сильнее. С каждым движением она теряла контроль. Она зажмурилась, но это не помогло.

— Нет… нет… — прошептала она снова. Вонзилась зубами в уже искусанную губу… а потом медленно, сдаваясь, убрала ладонь — раскрываясь перед ним. Вся. Дрожащая. Влажная. Пульсирующая от напряжения.

Он не дал ей ни мгновения передышки — сразу припал к самому чувствительному месту. Горячо. Жадно.

— Нет… — снова прошептала, но в голосе уже не было запрета. Только мольба. Она и сама уже не знала, была ли это мольба прекратить эту пытку ласками или просьба не останавливаться.

Он поднял взгляд — глаза горели.

— Хорошо? — хрипло, на её языке.

Она не ответила. Только посмотрела — хрипло дыша. Глаза затуманены, дыхание рваное.

— Да? — настойчиво. — Нет?

Она сжала зубы, вцепилась пальцами в шкуру. Дышать было тяжело, голос — предавал, и в этот момент Ли Юн поняла, что уже проиграла. В голове пульсировала только одна мысль: «ещё… ещё… не прекращай…»

Он улыбнулся — резко, коротко, хищно.

— Хорошооооо, — сказал он за неё.

И больше уже не спрашивал.