Глава 18

Шатёр хана Баянчура. Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Он стоял на коленях между её раздвинутых бёдер, и всё в нём — тело, лицо, дыхание — было сосредоточено только на ней. Она казалась ему нереально красивой: грудь подрагивала, кожа горела, отзываясь на каждое его прикосновение, бёдра — напряжённые, чуть дрожали. Он наклонился, вдохнул — и запах её желания ударил в нос, тёплый, влажный, чуть сладковатый. Пахло его женщиной, впервые возбужденной плотью.

Он снова склонился. Уже не нежно. А точно. Как воины бьют в сердце. Язык — быстрее. Глубже. Твёрже. Он провел по её нежным розовым складочкам языком, обхватив губами напряжённый, вздрагивающий клитор — налитой и очень чувствительному сейчас. Коснулся его языком, провёл по кругу, не спеша. И снова. Чуть сильнее. Затем словно присосался, втянув его губами. А после — язык задвигался ещё быстрее.

Она дёрнулась. Онемевшие руки сжимали шкуры так сильно, как только могли. Голова запрокинулась, губы приоткрылись.

Он зарывался в неё всё глубже. Язык скользил по пульсирующей сердцевине. Он чувствовал её влагу прямо на своём лице. Пальцы проникли внутрь — два. Одним толчком. Глубоко. Их движение — в такт языку, точно в ту точку, где она уже горела. Где волна собиралась, готовая обрушиться и затопить её. Она пыталась молчать. Закрывала рот рукой. Но… Ли Юн была больше не в силах бороться с собой и противиться реакции тела.

Она застонала. Сначала тихо — потом громче. В следующую секунду пальцы, будто сами, впились в его плечи, оставляя следы. Затем скользнули вверх — к шее, в его густые, жёсткие волосы, цепляясь за него, как за якорь.

Она вжимала его голову себе между бёдер, будто ей было мало даже той близости, что уже была. Хотелось — сама не знала чего… но чувствовала: это близко. Совсем близко. Ноги обвили его плечи, бёдра дрожали, а розовые соски напряглись, став твёрдыми, как жемчужины — тугими, горячими, горящими от желания. Она звенела вся, до последней клеточки. Была на грани. Прислушивалась к себе изнутри, ощущая лишь то место, где сейчас властвовали его губы.

Он почувствовал, как напряжение в её теле нарастает, сгущается — становится почти невыносимым. И когда она прижала его голову и застонала, внутри у него вспыхнул ликующий жар. Он зарычал — прямо в её трепещущую плоть — от страсти и восторга — животного, мужского, древнего. Он сделал это с ней. Своей женщиной. Она ощутила этот рык всем телом. Как будто звук прошёл через неё — от самого живота до груди, эхом отдаваясь внутри. Он вибрировал в ней, пульсировал вместе с её сутью.

В ответ она громко застонала. Сначала одиноким вдохом. Потом — дрожащим стоном. А потом — взрыв. Крик — высокий, прерывистый, как стон и рыдание одновременно, вырвался из груди жены от того, что больше невозможно было держать в себе. Она выгнулась, потом сжалась, захлёбываясь и теряя сознание от обрушившейся волны удовольствия, утопая — в нём, в этой волне, в восторге, которого никогда раньше не знала.

Он почувствовал, как её вкус изменился — стал насыщеннее, плотнее, — как её тело задрожало, как она сжалась всем телом, а потом резко выгнулась — словно отпущенная тетива. Ноги раздвинулись шире, клитор набух, запульсировав у него во рту — мелкими, прерывистыми толчками. Оргазм накрыл её, словно освобождая от оков. Её удовольствие хлынуло ему на язык и губы, потекло по подбородку. И он принял всё, вжавшись в неё лицом, как будто хотел поглотить её плоть, каждое сокращение.

После она, дрожа, упала на спину вся в поту с затуманенным взглядом. Руки — раскинуты, ноги — подрагивают, а лицо заливает волна жара. Он держал её бёдра, пока её тело не сдалось и не обмякло под его руками. Только потом приподнялся, поднял голову. Губы блестели от её соков. Он вытер влагу с лица тыльной стороной ладони.

— Хорошо, — сказал он хрипло.

Это был уже не вопрос, а утверждение. И в его голосе было столько силы, как будто именно сейчас он выиграл свой самый важный бой.

На лице — мужской триумф. В глазах — тёплая нежность. Увидев разметавшиеся волосы, порозовевшую грудь жены — он не выдержал.

Нависнув над ней, он вошёл одним мощным толчком. На втором — она сжала его член внутренними мышцами, которые периодически еще сокращались. Он не стал растягивать удовольствие, потому что уже получил его, лицезрея, как кончает его жена. Сейчас он просто хотел успокоить своё тело, поэтому сразу нарастил темп, двигаясь быстро и погружаясь в неё на всю длину.

Он взял её руку, поднял к губам, поцеловал в раскрытую ладонь, прикусил тонкие пальчики, покусывая и, тем самым, дразня себя. Почувствовав то тянущее, неотвратимое ощущение, что предшествует оргазму, он отпустил её руку, сосредоточившись на своём движении. Но она ладонь не отдёрнула — наоборот, провела пальцами по его груди, медленно изучая, поглаживая. Именно это робкое касание — нежное, почти невинное — и стало толчком, что перекинул его за край. Он кончил. Горячо. Сильно. Быстро. Резко. Волна наслаждения прокатилась от позвоночника к паху. Он глухо застонал и дёрнулся, излившись в неё.

Она лежала не в силах пошевелиться. Тело всё ещё слегка пульсировало. Мышцы дрожали от слабости. Грудь — тяжёлая. Бёдра — влажные, липкие. Там, где были соединены их тела, — горячо. Сердце у неё колотилось, как у пойманной птицы. А он… он всё ещё был в ней — будто не хотел уходить. Потом медленно вышел — и это движение, хоть и мягкое, заставило её тихо ахнуть. Пустота после него была ощутимой. Хрупкой. Уязвимой. Она даже чуть дёрнулась — как будто тело пыталось вернуть его обратно.

Он не сказал ни слова. Только навис над ней и начал выцеловать её: глаза, щёки, нос, губы. Бережно. Словно она была драгоценностью.

Потом встал, потянулся к деревянной чаше. Тёплый отвар, что она приготовила себе для вечернего омовения, ещё не остыл — трава полыни и душицы плыла на поверхности. Аромат терпкий, обволакивающий. Баянчур взял мягкий кусок ткани, намочил, отжал. Потом — аккуратно раздвинул её бёдра и начал вытирать. Ткань прошлась по внутренней стороне бедра — осторожно. Он вытер всё: её влагу и своё семя. Не грубо, но глубоко. Там, где всё ещё было чувствительно. Она чуть слышно застонала — не от желания, а от того, как бережно это было.

— Хорошо, — прошептал он. Как заклинание.

Провёл тканью по её животу. Потом снова окунул в отвар — и по её груди, где всё ещё оставался пот. Он не отвёл взгляда. Любовался.

— Хорошо, — повторил. Наклонился, поцеловал грудь. Тепло. Мягко. Почти благодарно.

Когда вытер всё — укрыл её, подсунув ей под спину мягкую шкуру. Откинув мокрую ткань в сторону, он снова налил тёплой воды — умыл своё лицо, шею, грудь, пах.

Она смотрела на него так, будто не верила, что всё это случилось. Как будто только сейчас поняла, кто перед ней. Её мужчина. Мужчина, что заставил её дрожать, задыхаться, выгибаться под его напором, терять лицо. Вновь воспроизведя это в памяти, она вспыхнула и впервые почувствовала себя открытой и беззащитной. Она не знала, что с этим делать.

Он лёг рядом. Рукой провёл по её щеке, по волосам, заправил прядь за ухо.

— Ты — красивая, — шепнул он по-китайски, с хрипотцой, от которой внутри у неё снова дрогнуло.

Потом добавил — чуть тише, чуть грубее — опять на её языке:

— Моя.

Чтобы даже у неё в голове не осталось сомнений. Ни теней от прошлых, ничего не значащих для него девушек, ни следов страха, что она — одна из них.

Она не ответила. Просто повернулась на бок и, тесно прижавшись, уткнулась носом в его плечо. Вдохнула — глубоко, будто впитывая его запах кожей. Пряный. Настоящий. И осталась так, без слов, затаив дыхание.

Он обнял её — крепко. Обвил одной рукой, прижал её голову к груди, накрыл её ноги своей — плотно, надёжно, как зверь, укрывающий свою самку от мира. Сам опустил лицо в её волосы, вдыхая их аромат — тёплый, родной.

Она была вся в его объятиях. И это было правильно.

Теперь всё было иначе.

Она это знала. И он — тоже.