Глава 19

Шатёр хана Баянчура. Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Баянчур не знал меры. Ни одна ночь не проходила без того, чтобы он овладевал ею — с жаром, с жадностью, с нарастающим голодом, будто ему её всё ещё было мало. И если днём Ли Юн сохраняла лицо — держалась с ним, как и со всеми, уважительно, но холодно, как учили, — то ночью… ночью её маска слетала в одно мгновение. Её стоны сводили его с ума. А его рык — лишал её воли, заставляя дрожать и отдаваться страсти без остатка.

Её тело давно подчинилось, но сердце всё ещё колебалось. Она понимала, что теряет над собой власть — и с каждым днём всё дальше отступает от того, чему её учили. И, тем самым, становится всё ближе — к нему. Это пугало. Сил сопротивляться и намерений чётко следовать нравоучениям наставницы оставалось с каждым днём всё меньше и меньше, потому что его власть распространилась не только на её тело, но и на мысли. На чувства.

А он… будто знал. Будто улавливал каждое её сомнение. И продолжал — настойчиво, неотвратимо — заставлять её чувствовать, сгорать, пока не оставалось ничего, кроме их обоюдного желания, раз за разом стирая границы между ними. Её сдержанность лишь сильнее распаляла его, и он не останавливался, пока она не теряла контроль и не вспыхивала, как сухая трава в степи от искры летнего костра, теряясь в нём и его ласке до самого утра.

По ночам он не выпускал из своих объятий, а днём, когда был в ставке, — из поля зрения, будто напоминал не только клану, но и ей самой: она — его.

На следующий день хан предложил жене поехать с ним на охоту. Осень в степи была идеальным временем для этого занятия: воздух свежий, небо безоблачное, трава сухая, ломкая под копытами. Комары уже исчезли, жара спала, и степь снова становилась терпимой для долгих переходов. Сайгаки сбивались в табуны, волки и лисы выходили ближе к людям, в поисках пищи. Лучшее время для охоты. В степных традициях верили: как проведёшь осеннюю охоту — так и встретишь зиму. Поэтому этот выезд с ханом был своего рода ритуалом, — и для него самого, и для его воинов.

А жена рядом с ним… Это случалось редко. И всё же никто не шептался. Не косился. Напротив — встретили молчаливым одобрением. Молодые багатуры кивали ей сдержанно, без насмешки, а старики прятали в бородах едва заметную ухмылку — не от дерзости, а от понимания. Каждый хан, особенно в годы силы, хотя бы раз выводил женщину на охоту, если та запала ему в сердце. Не ради прихоти — а чтобы показать свою удаль и дать понять: она рядом не по долгу, а по праву. Чтобы клан и степь видели: это его выбор. Его женщина.

Ли Юн не стала отказываться. Они выехали к полудню: десять багатуров, хан и она — в меховой накидке поверх степной туники. Лошади шли неторопливо, обнюхивая пыльную землю и обдавая паром из ноздрей. Солнце слепило, но не грело, порывы холодного воздуха обжигали кожу. Под копытами хрустела сухая выгоревшая трава.

Собаки — коротконогие, жилистые, с прижатыми ушами и прямыми хвостами — шли впереди охотников, вытянув шеи и втягивая воздух. Это были степные тазы — выносливые, быстрые, выведенные степняками для охоты на дичь. Цепь мужчин с луками и копьями растянулась полумесяцем. Кто-то вскрикивал распугивая живность, кто-то стегал плетью по воздуху, поднимая из зарослей дроф — крупных, тяжёлых птиц, что пугливы и стремительны на взлёте. Их мясо — тёмное, плотное, питательное — шло на ханский стол, а перья украшали уборы воинов и знати. Охота на дрофу считалась делом нелёгким — птицу легко спугнуть, но попасть в неё стрелой — редкая удача.

Пёстрая тень метнулась в траве — дрофа взвилась вверх, шумно хлопая крыльями. Один из багатуров вскинул лук и выстрелил — стрела свистнула, разрезав воздух, и сразила птицу точно в бок. Раздался гортанный возглас одобрения. Птица перевернулась в воздухе и тяжело рухнула вниз. Из цепи собак вырвалась одна. Ловко нырнув в заросли, через несколько мгновений она вернулась, аккуратно держа тушку в пасти. Собака подошла к охотнику и, как учили, опустила добычу к его ногам, не повредив ни мяса, ни перьев.

В высокой траве мелькнули спины косуль — одна, другая. Один багатур метнул копьё — мимо. Послышался смех, но в нём не было злобы — лишь азарт охоты.

— Слишком спешишь, — отозвался кто-то слева. — Дай зверю повернуться.

А потом — за холмом — взметнулась пыль. Табун сайгаков мчался — буро-серые тела с тяжёлыми головами и широкими носами будто скользили по земле, поднимая снопы пыли.

Крик хана — и началось.

Он скакал первым. Его чёрный жеребец нёс всадника, как на крыльях. Копьё в руке Баянчура было словно продолжением руки. Он высматривал самого крупного зверя, наклонялся к гриве коня, осаживал, а затем снова пускался в галоп.

Ли Юн, захваченная охотничьим азартом, вдруг подалась вперёд, поспешив за мужем. Её скакун фыркнул, будто почувствовал её нетерпение, и сорвался в стремительный галоп. Плотно прижавшись к седлу, она пронеслась вдоль склона — ветер хлестал по лицу, волосы вырывались из-под повязки, кровь гулко стучала в висках. Она обогнала одного из багатуров — тот удивлённо покосился, но промолчал. В этот короткий миг — Баянчур оглянулся, и их взгляды встретились.

Он не окликнул жену, только усмехнулся — коротко, одобрительно. И в этой усмешке было всё: гордость, признание, желание. Его женщина. Жена хана.

Охота завершилась на закате. Добыли двух сайгаков, четырёх дроф, молодого волка и пару зайцев. У подножия холма они устроили привал. Мужчины развели костёр, быстро освежевали добычу, мясо жарили прямо на копьях. Пахло дымом, жиром и мокрой шерстью. Травили байки — вполголоса, с азартом, с гортанными вскриками и шутками, — про охоту, про духов, про степь.

— Говорю вам! — рассказывал багатур с седыми висками, — тот самый Эргене, что сейчас живёт у озера Баграшкёль, так стрелял, будто сам Тенгри направлял. Подстрелил волка — точно в левый глаз. А через пару лет — снова охота. Тот же склон, и волк — с пустой глазницей. Эргене не дрогнул — второй стрелой в тот же глаз. Волк — замертво.

— Да уж! — отозвался другой, отхлёбывая кумыс из бурдюка — а вот слушайте… Прошлой осенью, у реки Тарим, сам слышал, как рассказывал Бозтай — остановился он у старого камня. На нём — лиса. Рыжая, красивая, смотрит прямо в душу. Он стреляет — точно. Но когда подошёл… лисы не было. На камне только выжженная тень. С тех пор, говорят, всякому, кто заснёт там — снится женщина с огненно-рыжими волосами. Кто просыпается — тот больше покоя не знает. Уходят куда глаза глядят и ищут её. Кто в степь, кто в горы… И бродят потом, как потерянные. А жены говорят: будто сердце у мужика отняли.

— Да, говорят, от жён отваживает, — буркнул кто-то постарше, зарывшись в шкуру. — Как увижу рыжую — сразу в другую сторону скачу!

— А я б не прочь — увидеть хоть во сне, — усмехнулся молодой багатур, — если такая, как ты говоришь… рыжая да красивая…

— Не говори глупостей, — отрезал старший. — С такими — жизнь короткая…

— Но сладкая. — буркнул себе под нос юноша.

Раздался смешок. Кто-то подбросил в костёр сухой сучок саксаула — низкорослого, корявого кустарника, который в этих краях заменял дрова. Его плотная древесина вспыхнула резко, с жарким треском. Пламя взметнулось выше, осветив лица багатуров и густой дым, вьющийся в небо.

— А я вот думаю, — вставил кто-то, — надо бы у мастера из Карашара купить стрелы с отверстием в наконечнике — в форме глаза. Такие, говорят, всегда находят цель. Вон Ельтег сегодня — видели? — двух дроф срубил! По одному выстрелу — и готово. Простая стрела так дважды не попадёт.

— Тут без камлания не обошлось, — произнёс Ельтег негромко. — С дымом, с бубном, с шаманскими песнями для призыва духов ночь напролёт. А ты мне не верил…

Ли Юн сидела, укрывшись меховой накидкой, и молча наблюдала за всеми. От костра струилось ровное тепло, приятно отогревая щёки и руки. Она слушала внимательно — наблюдала, запоминала, училась. Уголки её губ едва заметно дрогнули, когда багатуры рассказывали байки, отпивая кумыс и посмеиваясь. В их словах слышались традиции и память кочевой земли. А ещё — что-то почти мальчишеское, бесхитростное, в этом мужском хвастовстве и охотничьем азарте.

В какой-то момент Баянчур подошёл и присел рядом — молча, без слов. На острие ножа он держал кусок поджаренного мяса — сочный, дымящийся. Он протянул ей рукоять ножа. Их пальцы соприкоснулись — едва заметно, но Ли Юн показалось, что между ними проскочила искра.

Он остался рядом, прислонившись плечом, делясь с женой теплом. Время от времени бросал взгляды украдкой. Наблюдал, как она ест — медленно, аккуратно, — как слизывает с пальцев сок и жир, будто не замечая, что каждое её движение отзывается в нём глухим жаром.

Когда тени стали длиннее, и над холмами растёкся сумрачный багрянец, хан неспешно поднялся.

— Возвращаемся. Езжайте вперёд, — бросил он багатурам. — Встретимся у арыка — там, где камыши. Вы знаете.

Никто не спросил, зачем он остаётся. Не удивились. Просто быстро собрались, тронули поводья и уехали, оставляя за собой клубы пыли.

Баянчур повернулся к жене:

— Поехали.

Они свернули в сторону от привала. Вниз, в ложбину, между двух холмов, где трава была выгоревшей и ломкой, но ещё хранила терпкий запах степного клевера и осенней сухости. В этом месте он останавливался когда-то давно — в юности, на своей первой большой охоте с отцом. И хотел остановиться вновь, теперь с ней — своей женой.

Они спешились. Он подошёл, чтобы помочь ей сойти с коня — и, когда её ладони легли на его плечи, он не отпустил. Напротив — притянул к себе, позволив её телу мягко скользнуть вдоль своего. Она почувствовала его сдерживаемое дыхание. Она не знала, зачем он выбрал это место. Но когда его руки легли на её талию — всё стало ясно: он хочет её.

Здесь. И сейчас.