Глава 20

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Расседлав лошадей, он повалил её на накидку прямо у склона под открытым звёздным небом между сёдлами и сложеными попонами. Лошади фыркали в сторонке, мягко ступая по осенней траве, что жалась к земле сухими колючими пучками. Ли Юн ахнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Ни крик птицы, ни порывы холодного ветра, ни возможность того, что кто-то мог их увидеть, не останавливали его. Он накрыл её собой, навис — тёплый, сильный, тяжёлый, — губы прижались к её шее — влажно, всасывая кожу и оставляя тёмные следы, будто он метил её, как свою.

Ли Юн запрокинула голову, и воздух вырвался из груди судорожно, с предательским стоном. Он зашипел сквозь зубы от этого звука, срывая с неё штаны и дотрагиваясь до дрожащих бёдер. Почувствовав костяшки его пальцев, она выгнулась навстречу — и этого было достаточно, чтобы он вошёл в неё резко и жадно.

— Во дэ… Моя… — выдохнул в самое ухо, хрипло, — только моя.

Он двигался быстро и яростно, вжимая её в накидку, ловя её дыхание и стоны губами.

Звёзды над ними вспыхивали холодным светом, но между ними — всё искрило. Руки обжигали, губы дарили долгожданное тепло. Ветер бил ему в спину, теребил край плаща, что лежал рядом, но она чувствовала только его: его жар, тяжесть, горячую кожу.

Когда он замедлился, почти замер, вжимаясь глубже, сильнее — она прошептала, не успев осознать:

— Во дэ… — мой.

Слово сорвалось с её губ само — на китайском. Но он услышал, и тут же переплёл их пальцы, а его губы соединились с её в долгом, нежном поцелуе. Движения стали глубже, тише… пока их не настигла волна — тёплая, сметающая всё, кроме того, что было между ними.

Обнявшись, они лежали вместе, укрытые плащом, в тишине, нарушаемой лишь сбивчивым, ещё не успокоившимся дыханием. Он притянул её ещё ближе к себе, и сейчас она была счастлива ощущать его — горячего, сильного, реального — вот так, рядом. Положа голову ему на плечо, Ли Юн медленно гладила мужа по груди, глядя в тёмнеющее небо, усыпанное первыми звёздами.

Баянчур прижал щеку к её волосам и хрипло прошептал:

— Если бы можно было… я бы не выпускал тебя из своих объятий. Никогда.

Она не ответила. Только прижалась крепче, обвив его ногами — будто и сама не хотела, чтобы он отстранялся. Не сейчас.

Она хотела того же, что и он. Быть рядом, держать его за руку. Быть вместе до конца.

Он смотрел на неё, прислушиваясь к её дыханию и любуясь. Ли Юн была красива вне зависимости от времени суток. Он даже не понял, когда именно приобрел привычку смотреть на неё с утра, когда она сладко посапывала у него под боком. Он наблюдал за ней в течение дня, когда был в ставке — словно охранял её от косых взглядов девиц, что ещё не успокоились на её счет. Он любовался ею по вечерам, когда они оставались одни в шатре, предаваясь сладкому истязанию тел.

Он приподнялся на локте, чтобы лучше её рассмотреть. Плащ чуть сполз вниз, и Ли Юн вздрогнула от порыва ветра. Он тут же укрыл её снова — поправил плащ, прижал к себе, коснулся губами виска. Она спрятала лицо у него на груди, слушая, как стучит его сердце. Сильное. Спокойное. Родное.

После той охоты он больше не оставлял её одну. Ли Юн стала его тенью: на выездах; в шатре кагана, где шли советы; у коновязи, где багатуры готовились к выезду; возле ритуального огня, где старейшины приносили подношения духам предков — не вмешивалась, но присутствовала. Хан был доволен. Он не говорил этого вслух, но его жесты, взгляды и случайные прикосновения говорили за него. Баянчур уже не прятал свою привязанность. Иногда он просто клал ладонь на её плечо — на глазах у всех. А в шатре отца, за ужином, подошёл и первым подал ей чашу — не глядя ни на кого, будто так и должно быть. Каган, наблюдая за сыном с возвышения, улыбнулся в бороду. Старшие рода — сдержанные, закалённые, суровые — закивали, переглядываясь: они видели. Хан увлёкся не на одну ночь. Женщины бросали взгляды — кто с завистью, кто с почтением. А юные девушки… замирали, краснели, прятали глаза, потом украдкой смотрели вновь, хихикали, прикрывая рты ладошками, втайне мечтая, чтобы однажды и их — вот так — на виду у всех, выделил мужчина, которого боится и чтит вся ставка.

Через три дня выезжали — но не на обряд и не с дарами. Род тумасов, некогда старые союзники, нарушили клятву: не прислали людей на весенний совет, не отдали положенную дань — ни мехов, ни соли, ни десяти жеребцов, обещанных ещё при прошлом кагане. Так ещё и посмели выгнать гонца Кагана. Тот вернулся и донёс, что в их ставке укрывается изгнанный тудун, младший племянник Кагана, а за их спинами — мятежники из Чжэ, что платят золотом и мечтают посеять смуту в Чанъане, свергнув династию Тан.

Это был не просто бунт. Это была измена — и Каган не мог отослать только караульный отряд. Он посылал наследного хана, что вёл войско от имени предков, от имени каганата. Потому что иначе — роды усомнятся, духи отвернутся и власть растворится, как дым над степью.

Три дня шла подготовка: точили мечи, проверяли луки, чинили сбрую. Багатуры вязали седельные ремни, укладывали мешки с вяленым мясом, бурдюки с водой, запасы стрел. Они переговаривались вполголоса, проверяли доспехи, осматривали боевых коней. Шаманы готовили курильницы с полынью, не для праздника — для очищения. Старейшины молчали. Никто не пел, не шутил, не пил напоследок. Женщины укладывали свёртки с травами, отдавали мешочки с заклятиями, пришивали амулеты к кольчугам сыновей и мужей. Шептали защитные слова, пока руки скользили по ремням, поправляя оружие.

Молодые — с побледневшими, но решительными лицами, старшие — с каменными.

Подготовка шла, как всегда. Пока Баянчур не проснулся на заре в день выезда — весь в холодном поту.

Сон расползался в памяти, как ядовитый туман.

Ли Юн стояла в степи — босая, в изодранной одежде, мокрой от крови и копоти. Кожа в порезах, плечи в ожогах, спутанные длинные волосы слиплись от крови. В её правой руке был ятаган. Его ятаган. Клинок дрожал, тяжёлый от свежей крови — она стекала по лезвию, капала на землю. Ли Юн была вся — залита кровью. И неясно было: её это кровь или чужая.

Вокруг сидели женщины — молча, полукругом, били в барабаны: глухо, медленно, будто отсчитывая удары сердца.

Он сделал шаг — и она подняла глаза. Остекленевшие. Баянчур вздрогнул. В её глазах были не слёзы — горе, застывшее на лице, окаменевшем до безразличия.

Он сделал ещё шаг — хотел обнять, утешить. Она не шевельнулась, не побежала ему навстречу. Никак не отреагировала. Только смотрела. Сквозь него. И молча сжимала оружие, с которого продолжала капать кровь, прибивая пыль к земле.

Он проснулся рывком — в шатре было прохладно. Воздух свежий, утренний, но грудь жгло, будто всю ночь вдыхал гарь. Баянчур облизнул губы — во рту стоял вкус крови и золы. Он осторожно отодвинулся, оберегая сон жены, и сел, тяжело дыша. Кожа была липкой от пота, сердце билось, как после боя. Он провёл дрожащей рукой по лицу. Сон растворился, но чувство страха, давно не веданное ханом, не отпускало. Что-то было не так. Как перед бурей. Или хуже. Как будто степь застыла в ожидании. Как будто духи предков предупреждали — опасность близко.

Стараясь не разбудить Ли Юн, он тихо оделся и вышел из шатра, позвав багатура — Толуна, того самого, что почитал жену хана, как отмеченную духами, после того, как та спасла его семью, приняв трудные роды.

— Выезжайте, — глухо сказал Баянчур. — До ущелья дойдёте — разбейте там лагерь. Я догоню к утру. Здесь останется только моя охрана.

Толун молча кивнул. Но хан задержал его.

— По пути выставь дозорных. Через равные отрезки. Если что — пусть разведут сигнальные огни и сразу назад. Поклажу бросьте. Без промедления.

Багатур вскинул глаза.

— Чего-то ждёшь?

Баянчур не сразу ответил.

— Не знаю. Но до моего приезда не поднимайтесь выше перевала.

Толун кивнул — медленно, уже как человек, почувствовавший неладное.

— Если духи шепчут — лучше слушать. — пробормотал он.

Потом по-военному чётко добавил:

— Сделаю.

Толун выводил отряды, как было велено. Хан со своей охраной оставался. Багатуры не спорили, воины молчали. Их жёны, убирая очаги, думали про себя: может, духи что-то сказали Ли Юн. Простые ургуйцы умели доверять — своему хану и его жене. Особенно после того, как слышали от старой кюнчи, что помогала женщинам в родах, как принцесса спасла и дитя, и мать.

Но старейшины и знать переглядывались. Они не решались спорить с ханом, но, обсуждая между собой, думали все одно и то же. Шёпот полз между юртами, как степной ветер.

«Хан размяк.»

«Привязался к жене.»

«Боится оставить её — не мальчик ведь.»

Каган удивился. Позвал сына к себе. Когда они остались наедине, он, глядя хану в лицо, тихо спросил:

— Что ты задумал, Баянчур?

Но тот не мог объяснить. Не мог подобрать слов. А даже если бы смог — боялся облечь свои мысли в слова. Он лишь мотнул головой и сжал челюсть. И в его глазах — то ли упрямство, то ли беспокойство. А может, отражение Ли Юн, чей образ из сна так и стоял перед его внутренним взором.

Каган смотрел на него молча. А потом только сжал ему плечо — жестом не правителя, а отца. И больше ничего не спросил.

А Баянчур просто знал — нельзя выезжать. Не сейчас. Пока нет. Пока…

Он не мог сказать, чего именно ждал. Только знал: что-то должно случиться с его Ли Юн. И если он уйдёт — может быть поздно. Как тогда — с матерью…

Хан вернулся с объезда — хмурый, молчаливый. Караульных он удвоил. Дозорным велел ставить сигнальные огни не только по обычным точкам, но и ближе к подходам — особенно туда, куда ушли войска. Никто не спорил. Поприветствовал согдийские караваны — те прибыли ночью и, сославшись на усталость, попросили встать у устья Тогла.

Место было привычное — там часто останавливались путники: и вода рядом, и защищённый от ветра склон. Всё было чинно: торговцы, верблюды, телеги, женщины, дети. Согдийцы говорили на своём певучем наречии, предлагали в дар кумыс, сушёные финики и тюки с тканями. Охрана доложила: телеги досмотрены — как положено.

Он вошёл в шатёр стремительными, хищными шагами. На миг остановился, глядя на неё.

Ли Юн стояла, перебирая его мешок со снедью. Видимо, уже знала — отъезд откладывается. Услышав его шаги, она обернулась — и в ту же секунду оказалась в его объятиях.

Всё началось с невинного поцелуя в лоб. Он действительно собирался лишь кратко проститься — взглянуть ей в глаза и прочитать в них всё то, что она не могла сказать вслух. Что будет ждать. Что будет молиться о его возвращении. Что боится за него. Что обещает ему остаться живой и невредимой до его возвращения.

Но его губы скользнули ниже. На висок. На щеку. К шее. С каждым касанием поцелуи становились горячее, жаднее — будто его руки, губы и дыхание отказывались отпускать её. Её кожа пахла цветами и дымом — как степь на закате. Он прижимался к ней щекой, вдыхал запах волос и тела, гладил пальцами плечи, бёдра, запястья — будто боялся забыть. Она дрожала, тихонько стонала, приоткрывая губы и выгибаясь навстречу его прикосновениям, и в те мгновения он чувствовал: она — его. Целиком.

Когда одежда упала на пол, Ли Юн вздрогнула — не от холода, а от накатившего желания вновь оказаться в его объятиях, чтобы его тело вновь прижимало её, чтобы его руки снова блуждали по её телу, зажигая каждый миллиметр кожи.

Ей нужна была его тяжесть. Его жар внутри и снаружи. Его голос у самого уха.

Они не могли насытиться друг другом. Хан показывал это открыто: в жадных движениях, в шёпоте, в том, как погружался в неё без остатка, с каждым толчком желая большего. А её выдавали дрожащие пальцы, томные стоны, и то, как она подавалась ему навстречу, забыв о правилах поведения принцессы династии Тан, что ей вбивали в голову с самого детства. Она оплетала его руками и ногами, словно не могла насытиться им и его страстью. Быть с ним — значило тонуть в тёмных, полных тайн водах, где не видно дна, но выныривать не хотелось. Теряться в нём, ощущать его силу и одновременно нежность к ней было похоже на прыжок с отвесной скалы вниз — страшно, захватывающе, но невозможно остановиться.

Они потеряли счёт времени, снова и снова растворяясь друг в друге. Он знал, что должен идти. Что так и не решил, когда выезжать. Но не мог уйти. Не после того сна и страха, что он испытал впервые за долгое время… не за себя. За неё. Она будто стала его частью — дыханием, кожей, ритмом. Он хотел чувствовать её рядом. Всегда.

Снаружи доносились приглушённые голоса: кто-то точил нож, смеялись багатуры у очага, глухо ржали кони. Лагерь жил своей утренней жизнью — привычной, размеренной.

Ли Юн лежала на боку, укрывшись лишь уголком покрывала. Наблюдала, как он собирается — медленно, будто неохотно. Надевал боевые сапоги, затягивал ножны, перекладывал ножи в пояс, пристёгивал амулет к груди — тот самый, с бирюзой и шерстью волка, куда теперь была вплетена чёрная нить — прядь её волос. И в тот миг, когда его пальцы скользнули по волосам, что оплетал контур амулета, сплетённого женой, будто проверяя — на месте ли, — уголок его губ дрогнул. Почти незаметно. Но она успела уловить это: ту скупую, быструю улыбку, что вспыхнула и исчезла. Он, наверное, вспомнил, как она вручала амулет — краснея и путаясь в словах, которым её учила Ашлик, будто боялась, что он рассмеётся. В Поднебесной дарили нефрит, золото, благовония… А тут — шёрстка волка и кусок бирюзы, оплетённые её волосами, да на простом кожаном шнуре.

Но он не рассмеялся. Просто потянул её за руку — резко прижал к себе, выбив из её лёгких воздух. А потом занялся с ней любовью — не снимая амулета.

Он распрямился. Застыл, глядя на неё. Ли Юн поднялась, молча накинула лёгкую тунику и штаны — чтобы проводить. Он помог ей затянуть пояс — крепко, но бережно. Она завязала шнурки его боевых сапог — встав на одно колено, и Баянчур усмехнулся. Даже в этой позе жена умудрилась сохранить прямую спину и гордость принцессы.

На выходе он вдруг остановился, обернулся к ней. Глаза — тёмные, серьёзные. Как будто он собирался что-то сказать… и всё-таки не сказал. Взял её плащ, что лежал у входа, и накинул ей на плечи — запахнул, поправил ворот. Его пальцы задержались на миг — тёплые, тяжёлые. Её руки в ответ легли на его плечи — пригладили мех. Тихо, с акцентом, но уверенно — произнёс по-китайски:

— Дэн во. Жди меня.

Потом взял её ладонь. Не просто поцеловал — прижался губами к раскрытой руке, как будто клеймил. Поцелуй был жадным. Тёплым. Собственническим.

— Ты моя, — сказал он по-уйгурски.

А потом, почти шёпотом, по-китайски:

— Во дэ. Моя.

Баянчур откинул полог и шагнул за порог.

Резкий свист, поток воздуха перед лицом — как будто птица взмахнула крылом — и в следующую секунду гортанный хрип прорезал полуденное спокойствие. Стражник, стоявший слева от входа, вздрогнул. Из шеи торчало древко — короткое, обмотанное чёрной кожей, с тонким, изогнутым наконечником. Он захрипел, схватившись за горло, из-под пальцев быстрыми толчками хлестала кровь.