Глава 21

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Ещё до того как охранник осел на колени, правая рука Баянчура уже скользнула к поясу — беззвучно вытягивая ятаган из ножен. Левой рукой он резко толкнул Ли Юн себе за спину — с такой силой, что она бы упала, если бы не ухватилась за полог.

— Таскиль! — рявкнул хан. — Головой отвечаешь! Уводите её к Кюль-Барысу!

Слева к ним метнулись силуэты — багатуры с синими нашивками на предплечьях, цвет личной стражи наследного хана. Исписанные родовыми символами щиты из шлифованного дерева, обтянутого кожей, сомкнулись стеной — прикрывая Ли Юн со всех сторон, заслоняя от стрел.

В тот же миг из-за дальней линии шатров донёсся приглушённый, но нарастающий гул копыт. Всадники мчались во весь опор, пересекали загоны, стремительно приближаясь к центру ставки каганата.

— Внутрь! Через задний полог! — коротко скомандовал Таскиль. — Живо!

Они ещё не успели выбраться наружу, когда кто-то ударил в медный гонг у коновязи. Сигнал тревоги пронёсся по ставке — короткий, резкий… и внезапно оборвался. Не надо было гадать, что это значит: дозорного уже не было в живых.

На выходе из шатра Ли Юн услышала дикий боевой клич «Уру! Кыр!»: сначала с востока — со стороны загонов, а затем — с юго-запада. Ржание лошадей, предсмертные хрипы воинов, поражённых стрелами… и — голос мужа.

Баянчур выкрикивал приказы — резко, яростно.

— К загонам! Без коней мы не жильцы! Разбиться на тройки! Кто доберётся до коней — скачите к южному склону! Отрезать подход! Остальные — в круг! Держим центр, пока не выведем кагана!

Часть багатуров, не дожидаясь повторения, сорвалась с места — рывками, по-волчьи, в сторону загонов, пригибаясь и уворачиваясь от стрел. Остальные заняли позиции по периметру шатров — не строем, а дугами, перекрывая проходы. Щиты — на плечах, копья — наперевес.

Сердце Ли Юн сжалось от страха за них: на ставку обрушились сотни вражеских всадников — быстрые, слаженные отряды. Основное войско уйгуров — почти четыре тысячи — было в полудне пути. А здесь, в лагере, с ханом осталось не больше сотни воинов. Муж и его люди — пешие. Против стрел и конницы у них почти не было шансов.

Первый удар копьём Баянчур даже не стал отражать — наоборот: шагнул вперёд и резко дёрнул древко на себя. Противник потерял равновесие, и в то же мгновение клинок Баянчура вошёл ему под рёбра. Хрип оборвался, а на ближайший полог шатра брызнула тёплая, тёмная кровь. Лошадь убитого всадника шарахнулась, заржала, дёрнула повод и унеслась в сторону загонов. Баянчур даже не пытался поймать её — не было времени.

Он орудовал клинком без пощады. Его голос — громкий, командный — перекрывал шум боя.

— В круг! Не рассыпаться! Вперёд, псы Кагана, держать строй!

Но строй трещал. Враги ударяли с двух флангов. Кто-то пустил огненную стрелу — и шатёр кагана вспыхнул, как сухая трава. Нападавших было в несколько раз больше. Стоило уйгурам сбить атаку первой волны, как шла другая. Им не удавалось вырваться, но Баянчур надеялся, что кагана удалось вывести из-под удара, а Кюль-Барыс уже увозит его жену и свою семью в сторону гор. В какой-то момент Баянчур успел только увидеть, как слева от него рухнул багатур из его охраны — стрела торчала из горла. Воин со щитом, стоявший с ним рядом, захлебнулся хрипом, согнувшись пополам от удара копья в бок.

Баянчур развернулся, чтобы отразить следующий удар. И тогда он увидел — чуть дальше, у линии священного очага, — своего отца.

Каган стоял в одиночестве. Его личная охрана из двадцати самых опытных воинов уже почти вся была перебита, но, судя по усеянному трупами пространству у шатра, унесла с собой втрое больше вражеских жизней. Один воин сдерживал натиск троих всадников — пока не пал под копытами. Кагана окружали, отсекая от центра ставки. Стрела ударила в бедро — он едва устоял, хватаясь за древко копья, чтобы не упасть. Враги уже мчались на него, занося палаши и копья — один, второй… третий.

Баянчур понимал — не успевает. Он был пешим. Они — верхом. До них — пять десятков шагов, и никакая ярость не сравнится со скоростью лошади.

Занеся ятаган, он всё равно бежал, спотыкаясь и скользя на влажной от крови земле, перескакивал через трупы, как вдруг…

Трое всадников, скакавших на кагана, рухнули с лошадей. Один за другим.

Один — со стрелой в глазнице. Второй — в горле. Третий держался за бедро, в которое вонзилась стрела с голубый опереньем.

Баянчур остолбенел лишь на миг, но даже в ярости разум его оставался ясным. Он тяжело дышал после бега, но всё же обернулся. Кто-то из его личной охраны только что спас кагана — выстрел пришёл от дальних шатров.

«Таскиль…» — мелькнуло у него.

Наверное, успел довести Ли Юн до шатра Кюль-Барыса и, вернувшись, вступил в бой. Хорошо, хоть вовремя и точно выстрелил, как и положено багатуру личной охраны.

Баянчур не знал — не мог знать, — что в этот момент всего в полусотне шагов от него за опрокинутыми котлами и нагроможденными бочками его жена стояла на коленях, ловко вытягивая из колчана очередную стрелу.

И те, что только что спасли его отца, выпустила тоже она.

Ли Юн не ушла, как было велено. Она постоянно оглядывалась и раньше других увидела, как всадники отсекают кагана от остальных. Видела, как пешие уйгуры яростно сражались, но потом всё равно падали на землю один за другим. Она видела, как от загонов во весь опор мчались около двух десятков конных багатуров — спешили на помощь кагану. Но их перехватила целая сотня вражеских всадников, встав стеной и отрезав путь. Как багатуры яростно бросились в бой. И она поняла, что они не успеют прорваться. Несколько тяжелых ударов сердца, и каган остался один. Не думая, она выхватила из-за плеча Таскиля его короткий кочевой лук. Тот только обернулся, хотел крикнуть, но промолчал. Увидел её глаза. Она уже натягивала тетиву, встав позади одного из шатров.

Таскиль молча встал рядом, отдавая приказы своим людям прикрывать её.

— Ты ведь не уйдёшь, да? — тихо, без укора, сказал он мрачно.

Ли Юн не ответила. Только натянула тетиву и выпустила первую стрелу, попав прямо в глаз всаднику, что прорывался к кагану.

Один из охраны окликнул его:

— Таскиль! Мы должны отвести её к Кюль-Барысу!

Таскиль не обернулся.

— И что прикажете? Оглушить её и волочь, как мешок с просом? — рявкнул он, не отводя взгляда от боя. — Она — хатун. Её слово не ниже слова хана.

Он сплюнул в пыль и зарычал:

— Прикройте с боков, волчата!

Затем скосил взгляд на Ли Юн.

— Метко.

Она стреляла. Спокойно, быстро. Руки не дрожали. Две стрелы — два мёртвых тела. Третья — всадник вывалился из седла со стрелой в бедре, лошадь понеслась дальше, сломав строй врагов.

Она видела, как её муж и остальные воины, израненные и изнемогающие от неравного боя, всё ещё пытались прорваться, чтобы увести кагана из охваченной огнём ставки. И помогала — насколько могла: целилась точно, не тратя ни одной стрелы зря.

Их было пятеро, багатуров, что охраняли её. Стрела просвистела над её головой, вонзившись в дерево за спиной. Таскиль заслонил её щитом, кровь струилась по его руке. Но они не отступили. Время от времени к ним прорывались всадники. И тогда багатуры вступали в бой. Пока не остался только один.

— За кагана! — крикнул Таскиль, выхватывая короткий меч, и ринулся вперёд на всадника, что летел в их сторону с копьём наперевес.

Ли Юн осталась. Одна. На коленях. С луком — и пустым колчаном. Но она не ушла. Подобрала саблю павшего воина — тяжёлую, с потёками крови, — и укрылась за шатром. Дышала тяжело — от напряжения, страха и усталости. Это были её первые выстрелы по живым. Стрел было всего ничего, и каждая должна была попасть в цель. Теперь запас иссяк. Она знала: против всадника с клинком — она не боец. Но могла наблюдать. Могла ждать. И молиться. Закрыв глаза, молилась предкам — за мужа, за Таскиля, что сражался сейчас, спасая её ценой собственной жизни, за кагана. За всех уйгуров, кто был ещё жив.

Где-то близко застучали копыта. Она выглянула — и увидела лошадь, что неслась прочь, таща по земле окровавленного всадника — его неестественно вывернутая нога застряла в стремени, и теперь, должно быть, мёртвое тело беззвучно билось о землю. Таскиль стоял к ней спиной. На миг он замер… а потом пошатнулся — и рухнул, как подкошенный.

Ли Юн затаила дыхание. Потом — решилась. Стараясь двигаться бесшумно, выскользнула из укрытия. Подползла к Таскилю и потащила его за шатёр. Он был ранен — кровь сочилась из бедра и руки. Оторвав край подола, она быстро перевязала руку. Затем перетянула бедро его же ремнём — туго, как учил лекарь. Осторожно прислонила раненого к стене шатра. Рядом валялся чей-то ятаган. Ли Юн схватила его, выпрямилась и выглянула из-за края.

Пальцы дрожали, но взгляд был твёрдым.

Грохот копыт сливался с криками. Где-то вдалеке зашатались шатры, загорелись тюки с тканью — пламя лизнуло воздух. Баянчур прорывался сквозь ряды врагов, его ятаган поднимался и опускался снова и снова, вспарывая животы и перерубая шеи. Он дрался, как зверь, хрипя от усталости. Лицо было забрызгано кровью, но глаза не потускнели. Он не замечал ран. Видел только цель — спасение отца, что сейчас был отсечён от своих и едва держался на ногах.

Но внезапно — резкий клич: «Хурай!» — пронёсся над полем, будто зов древних духов. За ним — звон стали и грохот копыт. Из-за гребня холма вылетела сотня всадников, затем вторая. И третья. Вернувшиеся багатуры налетели с юго-запада — стремительно, с размаху, как буря, сметая врага.

К Баянчуру подъехал Хурил-Таш — один из младших воевод. Грудь в крови, одежда в пыли, горящие глаза.

— Хан! Мы вернулись! — закричал он, перескакивая через поваленного врага.

— Как⁈ — выдохнул Баянчур, едва веря в происходящее.

Хурил-Таш соскочил на скаку с коня, уступая его хану, и, повернувшись, пояснил:

— Мы поймали лазутчика. В ущелье тебя ждала засада. Под плетью сознался: хотели выманить войско, и ударить в спину — по ставке. Убить кагана, обезглавив каганат. Толун развернул отряд. Мы успели.

Баянчур ощутил, как по позвоночнику пробежал холод. Это была измена. Если бы он не задержался сегодня утром… Если бы не случайный пленник…

Если бы…

Он обернулся. Где отец?

Баянчур кинулся к отцу. Каган лежал на земле, стрела торчала из бедра, кровь пропитала одежду. Он был жив, но бледен.

— Отец! — он опустился рядом. — Мы отбили ставку.

Каган приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, словно затянутый дымом. Он что-то хотел сказать — но только застонал.

— К шаману. Живо! — резко бросил Баянчур багатурам. — Осторожно. Не трогайте стрелу!

Он встал, и в его голосе уже звучала сталь:

— Двое со мной. Тургун, Кюля! Найдите мою жену. Она должна быть у Кюль-Барыса. Но, возможно, они уехали уже. Тогда догоните и скажите, чтобы возвращались. Здесь безопасней.

— Пожар — потушить.

— Хурил-Таш, ты отвечаешь за раненых.

— Остальные — осмотреть всё вокруг. Но врага не добивать. Привести ко мне. Мне нужно знать, как они прорвались и кто пустил их в ставку.

Баянчур был с одним из пленных, когда к нему подошёл Тургун. Лицо напряжено.

— Кюль-Барыс в своём шатре. Клянётся, что твою жену к нему не приводили. Мы её пока не нашли.

Баянчур онемел. Сердце сжалось. В голове вспыхнул сон. Она. В крови. С ятаганом. Одинокая. В степи.

Он зарычал — глухо, яростно. Вскочил. Голова закружилась, перед глазами заплясали красные точки — хан был в ярости.

— Ищите её! Всю ставку прочесать! Найдите её! — не своим голосом прокричал он.

Это был рык зверя, которому вырвали сердце.

Один из багатуров хотел возразить — мол, может, она уцелела, может, скрылась… но Баянчур уже не слышал. Он бежал, заглядывая в шатры.

Повсюду мёртвые. Кровь.

— Найдите стражу! Может, кто-то жив!

Он шёл через дым и гарь, отдавая приказы и проверяя раненых. Возле каждого убитого останавливался на миг. Тех, кто могли говорить — спрашивал. Но никто не видел и не знал, где его жена.

Он дошёл до шатра советников. Пусто. Ни одного живого.

Хан тяжело вздохнул, лицо серое от дурного предчувствия. Повернулся — и пошёл к своему шатру, чтобы переодеться, собрать отряд и отправиться на поиски.

И остановился.

У входа в его шатёр, опершись о копьё, с перемотанной рукой сидел Таскиль. С закрытыми глазами, но живой.

Вокруг него — следы крови. Щит, ятаган — на земле. Лицо — чёрное от крови и гари.

Баянчур вскинул руку к ятагану. Если он её не спас… если он её бросил… — он умрёт. Но также хан помнил, что Таскиль спас кагана на поле боя. Поэтому смерть его будет быстрой.

Его рука замерла на рукояти. Надо выслушать. До казни. Узнать, что случилось.

Баянчур заставил себя разжать пальцы, сжав их в кулак так сильно, что хрустнули костяшки. Сделал шаг вперёд.

— Говори, — прохрипел он. — Где моя жена?

Таскиль открыл глаза.