Глава 32

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Начало лета 746 года.

Степь не знала долгой весны.

Едва сошёл последний снег с северных курганов, а реки зашумели на перекатах, как уже начал подниматься нестерпимый полуденный зной. Молодые пастухи гнали табуны всё дальше на восточные луга, где трава держала свежесть чуть дольше. Стада овец растекались по равнинам, словно серые ручьи, уходя к дальним речным ложбинам. Верблюды шли отдельными цепочками — за караванами, что тянулись на юг. Над ними поднималось солнце, быстро взбираясь высоко и нещадно паля, будто напоминая: лето степи не терпит слабых.

В кочевье пахло горелой полынью и свежей шерстью. У шатров женщины перевязывали войлоки — тяжёлые маты и накидки для утепления стен и крыш, сушили свежие шкуры, ворошили разрезанный курдюк — жир из хвоста овец — и мясо, что коптили впрок к осени и зиме. Всё, что можно было сохранить, сушили и вялили прямо под солнцем. Утренние крики дозорных и ржание коней сплетались с журчанием весенних ручьёв — и всем этим дышал стан нового кагана.

Ли Юн любила раннее утро — неспешные, сладкие поцелуи мужа, холодную свежесть травы под пальцами ног за шатром. Там, на мягкой подтаявшей земле, она растягивала руки и спину, повторяя плавные движения, которым когда-то учила её наставница в Поднебесной. Иногда к ней подбегали дети — мальчишки задерживались недолго: пару раз пробовали повторить и, прыснув, со смехом, убегали гоняться друг за другом вокруг шатров или в загон к лошадям. А вот девочки оставались дольше. Им нравилось тянуться вслед за ней — пробовать повторять каждое движение, тихонько хихикая в ладошки, когда подружки теряли равновесие и падали. А потом, набравшись смелости, они просили Ли Юн показать, как правильно держать лук и натягивать тетиву. Все в стане знали: жена кагана владеет луком не хуже степного воина — и каждая девочка мечтала научиться так же.

Иногда Ли Юн сидела с женщинами у общего очага: помогала перебирать конский волос для новых луков, шила мягкие кисеты для сушёных ягод. Чаще всего вместе с Ашлик обходила шатры, проверяла запасы мехов и вяленого мяса, слушала тихие просьбы и жалобы женщин: кому нужна была шкура для младенца, кому — новые иглы, кому — защита от злого языка. Она знала: настоящий дом держится не только на мужах-воинах, но и на женщинах, которые шьют, варят, берегут тепло и хранят мир в шатре.

Баянчур проводил много времени с советом старейшин и воевод и часто поздно возвращался. Но стоило ему ступить за полог нового шатра кагана, как всё остальное оставалось за войлочными стенами. Он ложился рядом с женой, гладил кончиками пальцев её шею и губы, шептал что-то на ухо — простое, мужское, не для чужих ушей. Она смеялась тихо, опуская взгляд, и сама тянулась к нему. Они не спешили: весной в степи вечера тянутся долго.

В начале лета Ли Юн с Баянчуром снова начали выезжать за холмы на прогулки.

Однажды Таскиль принёс Ли Юн подарок — короткий уйгурский лук, тёмный, с роговыми накладками, и стрелы с красным оперением. Когда она взяла лук в руки, Таскиль чуть смущённо протянул ей узкую красную повязку.

— Хатун, если ты позволишь… — сказал он тихо, отводя взгляд. — Этот цвет будет только твой. И те, кто станет твоей личной охраной… будут носить такие же повязки. Чтобы все знали, кому они служат.

Она молча кивнула, и в этот миг он поклонился ей так низко, как склоняются лишь перед настоящей хатун.

С мужем в степи она отрабатывала выстрелы, лёжа на спине коня. Училась смещаться назад из седла так, чтобы плечи ложились на круп, поясница выгибалась, а бедра всё ещё цепко держали бока животного. В этой позе стрела уходила назад — прямо через плечо, в спину условному врагу. Грива коня щекотала ей шею, ветер трепал волосы.

Баянчур ехал рядом, показывая, как за один вдох сменить цель: развернуть корпус, снова натянуть лук и послать вторую стрелу вперёд или вбок. При каждом выстреле конь под ней чуть вздрагивал, но шаг не сбивался — и она училась дышать с ним в одном ритме.

Муж учил выпускать не одну стрелу, а несколько подряд — держа их прямо в руке, чтобы не тянуться каждый раз к колчану. Показывал, как послать стрелу под углом. Так, чтобы враг не сразу понял, куда она целится и откуда ударит снова. Объяснял, как быстро перехватывать лук из одной руки в другую и стрелять с любого бока — даже если конь резко разворачивается.

Ли Юн сразу поняла, почему их луки так удобны в седле. Уйгурские были короче и легче тех длинных, нарядных луков, на которых она училась ещё в Поднебесной. Там стреляли с помоста или из укрытия, не чувствуя под собой коня. А этот удобно ложился в ладонь и был словно продолжение руки — прочный, гибкий, послушный. Его можно было держать одной рукой, не боясь зацепить спину коня или потерять равновесие.

Их всегда сопровождала охрана. Они оставались чуть поодаль, только Таксиль подходил ближе: то менял мишень, то оттаскивал мешки с песком, меняя дистанцию. Она спрыгивала с коня, вставала на одно колено и била точно в цель, не давая луку дрогнуть. Её пальцы слипались от пота и смолы, но она не выпускала лук, пока дыхание не становилось ровным, а рука не держала натяжение спокойно, без дрожи.

Они с мужем много разговаривали — на прогулках и в тиши шатра. Она рассказывала о своём детстве, впервые разрешив ему заглянуть туда, куда прежде не пускала никого: о летних садах Поднебесной, о наставниках, что учили её стрелять из лука, писать и читать, лечить людей, разбираться в торговле и праве. И о матери, лица которой она почти не помнила. Он слушал и кивал, скупо делясь своими историями: про первую охоту с отцом, про бои с карлуками, про то, как мальчишкой однажды провалился в ров под снежной коркой и целый день лежал там, пока конь жевал сухую траву всего в нескольких шагах. Тогда его нашёл охотник, который потом и подарил ему его первый клинок. И о матери. О воспоминаниях, что живут только в шрамах на теле, в душе, да в холодном ветре степи.

Когда они возвращались под вечер в ставку, степь пахла дымом костров и терпким чабрецом. Ли Юн всё чаще смеялась — смеялась так, что Баянчур ловил себя на мысли: этой весной, что уже переходила в короткое, жаркое лето, он впервые дышал легко — даже под палящим зноем и пылью.

За спиной всё ещё были те, кто ждал его слабости. За шатрами бродили его люди — глаза и уши кагана; внутри юрт слушали чужие слова. Каган и его воины были настороже. Днём он держал лицо спокойным и жёстким, сохраняя ледяное хладнокровие. Но каждый вечер он возвращался туда, где Ли Юн встречала его жарким взглядом — и всё внутри степного волка оттаивало.

Лето в этом году выдалось сухим и горячим. По утрам над ставкой вился сизый дым — женщины жгли старый конский кизяк, подмешивая к нему сушёную полынь, чтобы дымом гнать гнус и злых духов прочь. Горький запах забивался в волосы, цеплялся за войлок шатров. Лошади линяли — зимний густой волос лез клочьями под гривой и на боках, оставляя светлые пучки на земле и колючках. Пастухи вычёсывали их длинными гребнями или просто руками, чтобы звери скорее сбросили старую шерсть перед жарой. Молодые жеребцы били копытами по утоптанной земле и ржали друг на друга через загородки. А вместе с летним солнцем в стан стекались вести — от пастухов, купцов и охотников.

Вестник из Согда вернулся в полдень — грязный с дороги, губы потрескались от пыли. Видно было, торопился. Кюль-Барыс провёл его прямо к шатру кагана.

— Каган, — сказал гонец, низко склонившись. — Ты велел разузнать. Вардман. Так его звали у них. Парень был простой, из рода лавочников. Говорят — добрый был, тихий. Слуги шепчутся, что на Гизем он смотрел горящими глазами, будто солнце на весеннюю траву. А та будто бы называла его женихом. Сама провожала его у караванной дороги. Говорят — вёз её подруге в ставку гостинцы.

Гонец вытер губы тыльной стороной ладони и поднял взгляд:

— Те, что знают, говорят: простак был, влюблённый, как жеребёнок. Но зла в нём не было.

Баянчур не проронил ни слова. Гонец заговорил снова, коротко сообщив:

— Есть ещё весть: Гизем с Кюль-Тегином едут обратно.

И почти сразу добавил, чуть переводя дыхание:

— Я потому и гнал коня, каган. Будут в стане завтра. Слух в Согде такой: мол, хотят почтить память твоего отца и воздать тебе честь, как новому кагану.

Тишина натянулась, как тетива.

— Пусть приходят, — глухо сказал Баянчур и махнул рукой, отпуская гонца.

Затем повернулся к Кюль-Барысу:

— Зови всех воевод ко мне. И сам приходи — с теми, кому готов вверить свою жизнь.

Каган задержал взгляд на друге и наставнике, что стоял напротив — твёрдый и надёжный, как скала, и добавил:

— Объяви: завтра будет общий совет Каганата. Пусть все старейшины придут. Все.