Глава 33

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Начало лета 746 года.

Баянчур сидел, оперевшись локтями о колени, и медленно водил пальцами по шраму на запястье — старому, ещё с битвы за Халхан. Смотрел на тех, кто сидел вокруг — на тех, кто знал, чего стоит клинок в его руках и его слово.

— Каган, ты только скажи, — хрипло выдохнул Туглук, самый старый багатур. — Скажешь головы рубить — рубанём. Чтобы не смели больше шипеть по углам. Чтобы и следа не осталось от тех, кто худое надумал против нашей хатун.

— Да, — кивнул второй воевода, Хурил-Таш — ещё молодой, но уже с седыми прядями у висков. — Гони их всех, каган. Или пустим кровь, чтоб другим неповадно было.

Толун, молчавший до этого, заговорил:

— Что бы ты ни решил — мы с тобой. И войско с тобой. Все воины, до последнего.

Кюль-Барыс поднял голову. Глаза ястребиные, морщины, будто шрамы, залегли у рта:

— Только если хоть одна змея останется — выведет новых. Если жечь — жги до золы. А после развей по ветру.

Баянчур молчал. Слушал.

А в груди стучало — не сердце, а глухой набат.

«А что потом?..»

Он медленно поднял голову, и в полумраке костра воеводы увидели его глаза. Там тлел огонь — тихий, но непреклонный.

— Вырубим этих — вырастут новые. Они будут строить козни за моей спиной и травить мою жену, надеясь прикрыться новым родством или замазать чужие уста золотом.

Он говорил негромко, но слова резали воздух, будто нож.

— Вижу я, кто враг. Но ещё отчётливее вижу тех, кто всё видит и молчит. Из страха или из-за выгоды. Если это мой народ — значит, я им не нужен. И они мне тоже.

Воеводы переглянулись. Кто-то поёрзал, кто-то склонил голову. Никто не перебил. Они понимали, что он прав, но что делать не знали. Ждали решения кагана.

— Я не стану всю жизнь прятать жену и детей, — голос Баянчура стал твёрже, сухой, как степной ветер. — Я не для этого рождён.

Он откинул шкуру с плеча и выпрямился.

— Я скажу это завтра Совету. Старейшинам. Всем, кто сидит на мягких подушках и зовёт это властью. Я дам новые законы. Право слова будет не у тех, кто прикрывается родом и заслугами мёртвых предков, а у тех, кто действительно служит народу.

— Какие законы, каган? — спросил Туглук.

— Совет будет собран из тех, кто знает ремесло, дорогу, землю и караванный путь. Там будет место и для тех, чьи руки кормят народ — кто гонит табуны, кует железо, строит шатры. Пусть сидят рядом с родами старыми. А те, если не знают дела, пусть уступят место. Каждый воин знает: воеводу трусливого сменят. Отныне так будет и в Совете.

Он оглядел их, своих воинов.

— И жёны. Каждая женщина в Каганате будет под защитой. Моей защитой. Отвечать будут не перед её родом, откупаясь звонкой монетой, а передо мной. И выкуп будут платить не золотом, а кровью.

Воеводы сидели тихо. Слышно было, как ветер за стенами шатра хлопал по шкуре. Кто-то кивнул. Кто-то пробормотал: «Справедливо. Давеча сын Улуг-Таши девку изуродовал, а у той ни отца, ни братьев не осталось. Вот и откупился от матери горстью серебра.».

— А если они не согласятся? — спросил кто-то из младших багатуров. — Если старые роды останутся глухи к твоим словам?

Баянчур коротко выдохнул.

— Тогда мы уйдём. Я и моя жена. Кто захочет — встанет за мной плечом к плечу. Кто нет — останется здесь. Говорите со своими людьми. А они — со своими семьями. Пусть решают. Я никого не держу и не неволю. Я — не каган трусов и шептунов за спиной. Я — каган тех, кто держит спину к ветру, а сердце к небу.

Воеводы поднялись вместе с ним. И один за другим склонили головы, не отводя взгляда, положив ладони на рукояти ятаганов за поясом — в знак согласия и верности, которую не купишь золотом и не вырвешь мечом.

Проводив воевод и обменявшись последними словами с Кюль-Барысом, Баянчур пошёл к женскому шатру. Подойдя к Ли Юн, он тихо сказал:

— Пойдём, жена. Пора спать. Завтра рано подниматься — совет собирать.

Он подал ей руку, помогая встать. В последние дни Ли Юн всё чаще куталась в тёплый халат, хоть женщины у очага и посмеивались: «Жара такая, что жир на курдюке плавится, а наша хатун мёрзнет». Она лишь отмахивалась от их беззлобных смешков, прикрывая рот рукавом, когда наплывал сон.

Вот и сейчас, вставая, Ли Юн накинула на плечи платок — и вдруг замерла, повернувшись к мужу. На миг её взгляд — глубокий, усталый — блеснул под светом костра, но тут же глаза закатились. Баянчур успел шагнуть к ней, и она рухнула ему на грудь, обмякнув. Он подхватил её, прижал к себе, и сердце бухнуло о рёбра так гулко, что отдалось в висках.

— Ашлик! — рыкнул он.

Та уже бежала к ним. Остальные женщины засуетились, но не стали путаться под ногами.

— Неси её, каган! Туда! В старый твой шатёр! Он ближе, — выпалила она. — Поторопись!

Он подхватил Ли Юн на руки и побежал.

Увидев бледное лицо жены, которую осторожно уложил на подстилку, Баянчур снова почувствовал тот самый холодок вдоль спины — как тень того дня, который едва не забрал самое дорогое, что у него было.

Пока Ашлик осматривала Ли Юн и умывала её лицо, он зажёг очаг и метался по шатру, точно зверь в клетке. Ашлик качала головой, бормоча успокаивающе: «Не яд это, каган. Не яд». Но он верил лишь собственным глазам.

Едва Ашлик протёрла её лоб мокрой тряпицей, ресницы Ли Юн дрогнули. Глаза распахнулись — и она резко села, только прохрипела короткую просьбу. Ашлик едва успела подставить широкую миску, как Ли Юн вырвало.

Баянчур подался вперёд и коснулся лба жены.

— Ли Юн… — хрипло сказал он. — Ашлик, зови шамана!

Ли Юн нехотя приоткрыла глаза, откидывая мокрые волосы, прилипшие к щеке.

— Всё хорошо, — выдохнула она и улыбнулась бледной, упрямой улыбкой, цепляясь за его руку. — Баранина мне не понравилась сегодня. Но я съела… из уважения к той, что готовила. И жара… — она устало вздохнула. — Разморило меня.

Она слабо улыбнулась, когда он сел на корточки, заглядывая ей в лицо. Коснулась щеки мужа пальцами, поглаживая и успокаивая его тревоги. Ашлик подала Ли Юн пиалу с тёплым отваром — прополоскать рот, сделать глоток.

Ашлик открыла было рот — взгляд её скользнул по Ли Юн цепко, будто она хотела сказать что-то важное — но Баянчур вдруг наклонился к жене так близко, что его губы коснулись её лба, а потом скользнули к самому уху.

— Моя… — прошептал он ей что-то так тихо, что дальше Ашлик не расслышала.

Ли Юн вдруг зарделась, как весенний цветок алого бурачника в степной траве.

Ашлик хмыкнула про себя, вытирая руки о передник. Решила не мешать. «Скажу утром…» — подумала она и тихо вышла, унося миску и прикрывая полог за собой.

Когда они остались вдвоём, Ли Юн шепнула:

— Мы можем тут остаться на ночь? Тогда мне не придётся утром вставать рано… Ты пойдёшь на совет, а я тут…

Баянчур кивнул — взгляд его смягчился.

— Останемся. Если хочешь.

Он уложил её обратно на мягкие подушки, подложил мех под плечи и сам сел рядом.

Она повернула к нему лицо, коснулась пальцами его груди.

— Волнуешься? Завтра Совет… — зевнула она.

— Нет, — он усмехнулся, поправляя мех, чтобы укрыть её до подбородка. — Я уже всё решил.

— А чего тогда не спишь?

Баянчур помолчал, но всё же ответил:

— Не люблю тут спать. Сердце стынет. Ты болела, и… — он осёкся.

Ли Юн улыбнулась в темноте и шепнула:

— А я люблю.

Он наклонился к ней и выгнул бровь, словно требуя ответа.

— Потому что здесь ты был со мной первый раз. И потом. Здесь мы… любили друг друга.

Он не ответил словами — только наклонился, нашёл её губы в полумраке. Она тихо рассмеялась, провела ладонью по его шее, по груди, скользнула ниже — но он успел перехватить её пальцы. Прижал их к своим губам и укутал её мехом ещё туже, словно пеленал упрямого младенца.

— Тише, — пробормотал он, пригладив её волосы. — Спи. Силы береги. Может, завтра далеко ехать придётся.

Про себя он усмехнулся: вот неугомонная. Едва сознание не потеряла, тошнило её — а сейчас лезет соблазнять.

Ли Юн что-то пробормотала в ответ, но уже засыпала. Её дыхание стало ровным, спокойным — а он всё ещё держал её руку, не спеша отпускать. Баянчур ещё долго сидел, слушая, как она глубоко дышит во сне, и водил взглядом по старому шатру, думая о будущем.

Когда первый рассветный луч только тронул край полога, он нагнулся к жене — коснулся губами её губ. Ли Юн во сне чуть шевельнулась, сморщила нос, но не проснулась. Такая тёплая и родная.

На страже у выхода уже стоял Таскиль — с ятаганом на боку и с красной тесьмой, повязанной на рукаве. Значение этого цвета хорошо понимали все в каганате. Двадцать лучших воинов поклялись защищать хатун и её семью от врага и даже от своей собственной родни.

Баянчур вышел в рассвет. Он выпрямил спину, вскинул голову к небу — холодному, чистому — и направился туда, где его ждали.

Совет уже был в сборе. Воины у входа стояли недвижно, лишь головы чуть повёрнуты — в ставке знали: нынче не про торговлю и не про пастбища пойдёт речь.

Старейшины сидели полукругом — седые головы в меховых колпаках, ладони лежали на коленях. На плечах — халаты, вышитые знаками степных родов и старинными узорами. Один за другим они поднялись, приветствуя кагана: кто кивком, кто прикладывая руку к сердцу.

Баянчур окинул их всех взглядом — медленно, одного за другим. Он прошёл к очагу, что тлел в центре шатра, встал к ним лицом, посмотрел поверх голов и сказал только одно:

— Садитесь.

Когда старейшины опустились обратно на ковры и подушки, в шатре стало так тихо, что слышно было, как трещит уголь в очаге. Баянчур провёл взглядом по лицам — морщинам, седым вискам, тяжёлым кольцам на пальцах. И заговорил:

— Отныне в Совете будут сидеть не только седобородые старейшины по крови, но и те, кто кормит людей: кто водит караваны, держит стада, куёт оружие и встаёт рядом со мной в бою. Отныне никто не откупится золотом, если тронет женщину или дитя. Они — под защитой Кагана. Кто посмеет поднять на них руку — сам без головы останется, а род его ответит кровью. С этого дня табуны, пастбища и юрты также под защитой Кагана. Никто не посмеет отнять чужое или ограбить, пока хозяин мне служит словом или мечом. Кто плетёт заговор в ставке — всё равно что врага в стан ведёт. Завелась змея — сгорит весь шатёр. Род, что укроет змею, будет казнён, а дети рода уйдут за границу степи без права вернуться. Закон будет один — для всех. И слово закона — моё.

Он замолчал. Некоторое время никто не смел даже шевельнуться — кто-то отвёл взгляд, кто-то хотел возразить, да не посмел. В тишине слышно было, как потрескивает уголь и ветер чуть шевелит полог у входа.

Тогда отец Басар откашлялся и выдохнул с улыбкой, в которой не было ни теплоты, ни страха:

— Законы твои, конечно, новые, Каган. Мы их рассмотрим… в своё время. Но раз уж, Каган, ты говоришь о новых порядках… — он хитро прищурился и продолжил. — Есть ли смысл новые порядки затевать, коли старое не даёт плодов?

Баянчур медленно перевёл взгляд на него:

— Что ты хочешь сказать, Токтак-бей?

Старик развёл руками — ладони худые, ногти ровные, как у человека, что никогда не держал клинка.

— Народ шепчет. Время идёт. Хатун твоя — красивая, все это видят. И связи имеет. Но год прошёл, Каган. А живота нет. Зачем новые законы, если степь осиротеет? Если корень силён, а дерево не даёт плода — что делать? Твой долг — дать каганату наследника.

Шёпот прошёл по кругу. Толун, сидевший за спиной Баянчура, тихо выдохнул сквозь зубы — будто хотел плюнуть в очаг, но сдержался.

Баянчур стоял неподвижно. Голос его был ровным:

— Ты хочешь сказать, что моя жена — пустоцвет?

Кто-то из стариков замотал головой, кто-то, наоборот, уставился на колени. Кюль-Тегин, отец Гизем, покачал головой, глядя в пол, словно не верил, что его старый друг решился на такие речи.

Но Токтак-бей глаз не опустил:

— Я лишь повторяю то, что шепчет народ. Жена твоя первая — одна у матери была. Может, это знак, каган?

— А если так? — спокойно сказал Баянчур. — Что ты предлагаешь?

На секунду шатёр замер. Затем Токтак-бей хлопнул ладонью по бедру:

— Что тут думать! Степь велика. Женщин много. Если одна ветвь суха — другая даст плод.

— А если я жене клятву тём-эде перед духами предков дал? — спокойно спросил Баянчур. — Что она станет единственной женой и другой жены у меня не будет?

Присутствующие ахнули. Сроду каганы не давали таких клятв своим женам — одна жена, да ещё с клятвой тём-эде! Такого не бывало. Но и советы прежде никто не выбирал — всегда сидели лишь те, чьи предки добыли себе честь ятаганом и родовыми союзами. Да уж. Глядя на Баянчура, старики вдруг поняли: грядут перемены, и прошлое не убережёт их, если духи степи выбрали новую тропу.

Токтак-бей не отступил. Он подался вперёд, чуть склонившись, глядя прямо в лицо Баянчура:

— Ты дал ей слово, когда был ханом… — Он выждал, дождался короткого кивка кагана. — Ну а теперь-то ты — Каган. Каган ей клятвы не давал.

Отец Басар усмехнулся — не громко, но так, что шёпот прокатился по кругу. Остальные молчали. Кто-то не осмеливался поднять глаз. Но были и те, кто не отвёл взгляда: багатуры, несколько старых советников, что были преданы ещё отцу Баянчура, Толун и Кюль-Барыс.

Баянчур медленно обвёл глазами лица, запоминая.

— Ну что ж. — Он чуть кивнул, и уголки губ дрогнули, но не в улыбке. — Значит, так тому и быть. В обед объявлю свою волю всему Каганату.

Старый Токтак-бей едва заметно кивнул тем, кто сидел за его спиной; губы его дрогнули в довольной ухмылке.