Эпилог 1

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 746 года.

Иногда Баянчур просыпался раньше костров и первого гомона пастухов. В такие рассветы он склонялся к жене, укрытой шкурой, и, зарывшись носом в изгиб между её шеей и плечом, вдыхал в себя её запах — единственный, который не спутать ни с чем: сладкий, чистый, тёплый. Стоило воздуху наполниться им, внизу живота тяжело поднималось то самое желание, что не отпускало его с той первой ночи, когда он впервые вкусил её.

Он медленно откидывал шкуру, открывая обнажённую спину, плавную линию бедра и округлые ягодицы. Она во сне тихо вздыхала и всегда чуть выгибалась, будто знала: рядом с ней сейчас не каган, а зверь, что жаждет лишь её одну.

Он склонялся ниже, ловил губами её кожу у плеча — втягивал и посасывал медленно, так, что на белой коже оставался едва розовеющий след. Её приглушённый, сонный стон был для него самой желанной музыкой. Его рука скользила ниже — пальцами он раздвигал её влажные складочки, нащупывал тёплый клитор и лениво, но настойчиво водил по нему кончиком пальца, пока под его движениями нежный узелок не набухал, утопая в выступившей влаге.

Иногда она мягко отодвигала ягодицы назад, и в этот миг в нём что-то рвалось — оставался только зверь.

И тогда он медленно входил в неё — глубоко, до конца, чтобы утонуть в жаре её тела и в этом дрожащем кольце, что обхватывало его и будто молило не уходить. Он зарывался лицом в её шею, ловил губами её стон и двигался медленно, но с той звериной жадностью, что всегда рвалась наружу, стоило ей сжаться вокруг него.

Каждый её короткий выдох, каждый стон, каждый тихий вскрик под его ладонью — всё это держало его здесь, возле неё, сильнее, чем любая клятва.

Днём он стоял у нового шатра. Вокруг него толклись купцы, старшие воеводы и согдийский счетовод, что распластал свитки на коленях и что-то рассказывал про караваны соли. Он кивал, хмурил лоб, бросал короткие приказы. Но где-то под рёбрами ещё пульсировал утренний жар — память о том, как она стонала под ним, как её ладонь сжимала шкуру, как он рычал ей в волосы, приглушая свой крик.

Он увидел её первой среди всех: она шла через пыль двора, закинув за плечо платок, что съехал с косы. На висках — прилипшие влажные пряди. Распаренная от жары и забот она всё ещё держала на бедре корзину с травами. Грудь под тонкой рубахой тяжело вздымалась от спешки, ткань липла к коже, подчёркивая её вес и новую полноту, что уже выдавала новую жизнь под сердцем.

Она что-то говорила одной из женщин, указывая рукой на новые кожаные бурдюки, но он не слышал ни слова. Все слова кончились — остались только шум в голове и пульсация крови под животом.

Согдийский счетовод что-то бормотал сбоку, но Баянчур даже не повернул к нему головы. Он сделал два шага. В следующую секунду подтащил жену к себе, выцепив корзину из её пальцев, и, не глядя, перекинул ту охраннику.

— Мой Каган! — Ли Юн дернулась, глаза округлились, дыхание сорвалось. — Ты что делаешь⁈ Мне ещё…

Он легко поднял её на руки. Её кулачок стукнул ему в грудь.

— Мне ещё работать! — возмущённо зашептала она. — Я людям нужна!

Он только хмыкнул. Гул голосов за спиной затих, но никто не посмел хохотнуть.

— Вот и поработаешь, — бросил он, шагая к их шатру мимо всех. — Каган будет доволен — каганат будет крепче.

— Ша-гуа! — шипела она, чувствуя, как у неё горят шея и щеки под взглядами улыбающихся женщин. — Отпусти меня! Мне помыться надо…

Он только захохотал глухо, с хрипотцой — звук, что знали только её уши.

— Зачем? Чтобы смыть твой запах? Ну уж нет, жена.

Он шагнул в полумрак шатра, где пахло горячим войлоком. Опустил её на меха, тяжёлой ладонью прижал её плечо к шкуре, а другой сорвал с неё платок.

— Ша-гуа! — выдохнула она ему прямо в лицо, когда он склонился к её горлу. — Я потная! Дай мне воды, дай мне умыться…

Он ухмыльнулся — один уголок губ чуть расползся в хищном выражении.

— А мне так вкуснее.

Он не дал ей выдохнуть — ткнулся носом под её распахнутый халат, прижался губами к впадинке под ключицей, втянул воздух так глубоко, что она вздрогнула.

— Твой запах, — сказал он глухо, скользя ниже. — … бьёт прямо в голову сильнее самого крепкого кумыса.

Она хотела оттолкнуть его — ладонь легла ему на плечо, тонкая, напряжённая, но он перехватил её запястье и опустил ниже, прямо туда, где под поясом пульсировал тяжёлый, тугой жар.

— Смотри, что ты со мной делаешь, — рыкнул он.

Он накрыл её ладонь своей, веля сжать крепче. Она дернулась, румянец подступил к щекам и к шее — так, что он не выдержал и зубами снова поймал её за кожу под ухом, прикусывая нежно, но властно.

— Ты ведь каган, — выдохнула она слабо, не отводя ладонь. — Тебе нельзя быть таким…

Она почувствовала его низкий грудной смех — так плотно он прижимался к ней.

— Ты даёшь мне силу, а я дам её степи.— сказал он ей прямо в ухо.

Она только закрыла глаза — её ладонь всё ещё скользила там, где пульсировала его жажда.

Когда он рывком развернул её, стянул с бедер штаны и, наклонившись к ней, вдохнул влажный жар между её ног, она лишь застонала коротко, приглушённо. Она знала — сопротивляться больше нет смысла.

Он любил смотреть на неё снизу вверх — из темноты между её бёдер, где кожа мягче всего и пахнет не степью, а домом. Когда его язык коснулся её, она выгнулась — тихо, со стоном, таким, что кровь ударила ему в уши и низ живота. Он держал её бёдра в ладонях — крепко, так, чтобы она не вздумала убежать, даже если бы захотела.

Её бедра дрожали, живот подрагивал под его губами. Пряди волос слиплись от жара, сбились на лбу — она кусала губы, пытаясь сдержать голос. Но он не дал — поднялся выше, тяжело прижал её к шкурам и вошёл так глубоко, что она вскрикнула, задохнувшись на вдохе.

Он любил её крик. Любил чувствовать, как она сперва пытается сдержать себя, но всё равно сдаётся, хватается за его спину, сжимает ногами его бока, моля погрузиться в неё ещё глубже, сильнее.

Он рычал ей в волосы. Зарывался лицом в её шею, снова вдыхал этот едва уловимый пряный запах кожи. Она горела под ним, горела и таяла — её ногти оставляли красные следы на его плечах. Он любил эти метки — будто напоминание, что весь он принадлежит только ей одной.

Когда он излился в неё, задержавшись до последнего толчка, поймал её лицо ладонью, заставил смотреть прямо в его глаза. Она дышала часто, горячо, губы тряслись от хриплого шёпота.

Он знал, что она сейчас снова скажет ему своё любимое «Ша-гуа» — «дурак мой, зверь мой». И он только хрипло усмехнулся.

Он склонился к её виску. Вдохнул её запах — едва тёплый, родной, как костёр в лютую ночь. Она чуть шевельнулась, не открывая глаз, коснулась пальцами его груди.

— Я люблю тебя, — выдохнула она со всё ещё с закрытыми глазами.

Он улыбнулся и мягко поцеловал её висок. Лёг рядом, уткнувшись носом в её волосы, ещё тёплые, чуть влажные от их жара. Провёл ладонью по её спине — медленно, от лопаток до мягкой ложбинки у поясницы. Там, где ещё полчаса назад его пальцы держали её так крепко, что она царапала его плечи и шептала то, что не решилась бы повторить сейчас.

Он смотрел, как она ложится на бок, устраивается поудобнее, прижимается к нему спиной, подтягивает колени к животу, обнимая свой новый, ещё крохотный мир под сердцем. И в эту тихую минуту он понимал — всё, что он делал — ради неё. Ради того, чтобы она не знала страха и чтобы была счастлива.

Когда-то, ещё до того, как его назвали каганом, он дал ей свою клятву долга — священную клятву тём-эде перед духами предков, обещая исполнить любое её желание. И она выбрала немыслимое: быть для него единственной женщиной в этой степи, где мужчины меняют шатры и жён так же легко, как кони — пастбища. Он поклялся, и с тех пор держал это слово так же крепко, как держал её в своих объятиях каждую ночь. Он ни разу не пожалел о той клятве. Потому что именно эта женщина делала его сильнее. И пока под этой шкурой дышит она, пока её руки ищут его во сне, он встанет с мечом против всей степи, если та попробует забрать у него то, что он однажды поклялся хранить.