Глава 36

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Начало лета 746 года.

Когда они вернулись в ставку, солнце уже клонилось к западному краю степи — раскалённый шар медленно закатывался за холмы. У края шатров сгрудились люди: кто-то с копьями, кто-то с пустыми руками — но все молчали. Даже собаки, казалось, притихли.

Ли Юн сидела за спиной мужа, держась за него осторожно, а её ладонь под халатом прикрывала крошечную, ещё не видимую жизнь, о которой никто не знал. Её взгляд не опускался в землю — наоборот, она смотрела прямо.

У входа в ставку их встретили военачальники и Кюль-Барыс. Лицо его было хмурым, но в глазах промелькнуло облегчение. Теперь он был спокоен — хатун жива, значит, и каган в порядке.

Баянчур помог жене спешиться и шагнул вперёд. Ему не пришлось говорить — все сами расступились, образовав живое кольцо. Среди людей стояли и женщины с младенцами на руках, и купцы. Знать шепталась у шатров, пряча глаза.

Он посмотрел на Ли Юн и, не отпуская её руки, вскинул их сомкнутые руки вверх.

— Вот она, — сказал он глухо, но голос разнёсся по стойбищу, как стук колёс по степной дороге. — Та, что дважды спасла моего отца. Та, чьи руки лечили вас и ваших детей. Женщина, что достойна жить за крепкими стенами. Но она выбрала мою степь, мой народ, наш язык и обычаи.

— Так слушайте теперь моё слово.

Он разжал её ладонь и поднял обе руки к небу, как делали каганы, давая клятву Тенгри и степи.

— Я, Баянчур Бильге-Кул Каган, клянусь перед Тенгри, землёй предков и своим родом: эта женщина будет моей единственной женой. Пока бьётся моё сердце — она будет первой и последней хатун. Кто поднимет руку на неё — поднимет руку на меня. Кто обидит её — обидит меня. И так будет, пока я живу. Да услышат мою клятву духи.

Баянчур опустил руки — медленно, спокойно.

Кто-то охнул. Кто-то закашлялся. В ряду воинов кто-то глухо сказал: «Он в своём праве». Женщины за спинами мужей переглянулись: кто-то прижал младенца крепче к груди, кто-то тихонько выдохнул: «Так и должно быть…Так велит степь.».

— Если мой народ откажется от моей жены — я без колебаний откажусь от такого народа. — Его голос был ровным, но в нём был лёд. — И если люди не примут её — пусть знают: степь уже приняла. И я принял. С этого дня берёт начало новый род. Наш род.

Кто-то всхлипнул у загонов. Кто-то вскинул голову, вскрикнул.

— Кто со мной — жду у реки до рассвета. Кто не со мной — пусть остаётся здесь и ищет себе другого кагана.

Он повернулся к Ли Юн, взял её руку в свою и повёл сквозь круг, что разомкнулся перед ними так же тихо.

Они остановились у реки, где костры вдоль новой стоянки горели ровно. Здесь плечом к плечу сидели воины с жёнами, рядом — старики и дети. Кто-то проверял луки и перебирал стрелы, кто-то чинил сбрую.

Ли Юн сидела у одного из костров, облокотившись спиной на сложенные меха. Её волосы были заплетены младшей дочкой Ашлик — неумело и криво, но надёжно. Так, чтобы не мешали, когда ветер дует в лицо. Она держала в руках миску с тёплым отваром, который налил ей сам Туглук. Старый воин ухмыльнулся, увидев, как она морщится.

— Хатун теперь не только для себя живёт, — тихо сказал он. — Пей. Для дитя полезно.

Ли Юн поперхнулась и резко повернулась к Ашлик. Ну конечно — та уже всем разболтала. Ашлик молча сидела с иглой и шила, стараясь не замечать возмущённого взгляда хатун.

Баянчур сидел чуть поодаль. Он смотрел, как люди режут мясо у костров и как кто-то протягивает кусок чужому мальчонке, что пробегает мимо. Его люди, его степь — те, кто идут за ним, даже если часть их сердец всё ещё держится за старый очаг. Они ещё не осознают того, что он давно понял: каганат — не шатры и не костры. Каганат — это люди.

Он уже почти заснул рядом с женой под тонким походным пологом, натянутым у костра, где догорал последний уголь, когда услышал топот. Два пыльных всадника с синими лентами на рукавах — знак его охраны, его гонцы. Лица у обоих напряжённые, взгляды острые.

— Каган, — первый всадник склонил голову. — Тебя зовут. Весь совет. Все, кто остался, просят прийти. Нашли тех, кто отравил твою жену. Ждут тебя — без тебя не решат, что делать.

Взгляд Баянчура скользнул к Ли Юн — она дремала рядом, под мехом, обняв рукой свой живот, защищая того, кто спит внутри.

Он поднялся. Гонцы опустили головы ещё ниже.

— Когда? — спросил он тихо.

— Сейчас. Мы проведём, если прикажешь.

Баянчур махнул рукой. Из темноты сразу вышли двое — его люди, стража. Он бросил взгляд на ближайшего:

— Зови Таскиля. Передай ему, чтобы никого к ней не подпускал. Если кто спросит, я сказал: слово хатун — моё слово. Понял?

Они кивнули разом. Баянчур коротко свистнул сквозь зубы — резкий, короткий звук. Тени поднялись от костров, откуда слышался тихий говор. Он шагнул к ним, не повышая голоса:

— Полсотни коней. Седлать. Живо. Кто со мной — выстраивайтесь. И Кюль-Барыс. Кто спит — будить. Остальные — охрана.

— Сделаем, — коротко кивнул Толун.

Баянчур вернулся под полог одеться. Он склонился и коснулся губами лба жены. Вдохнул её запах. «Прости. Я скоро.»

А потом шагнул в ночь.

Утро пришло не с криком пастухов и не с лаем собак — оно пришло с тем мягким шорохом, когда женщины разжигают ночные костры заново, чтобы отогнать росу от спящих. Степь дышала ровно — никакого шума битвы, никакого топота коней. Только запах кобыльего молока и тихий гул людского шёпота.

Ли Юн проснулась резко — ладонь тут же метнулась к месту рядом. Пусто. Шкура рядом давно остыла. Она села и прислушалась, но за пологом слышался только ровный людской гомон и потрескивание дров.

Первые, кого она увидела, отогнув полог, были женщины. Ашлик стояла чуть поодаль — в руках у неё был новый пояс из мягкого козьего сукна. Рядом — юная жена Толуна держала миску с горячим молоком. Завидев её, обе улыбнулись так широко и светло, что у Ли Юн в горле сразу встал комок.

— Хорошо спала? — спросила Ашлик.

— Где он? — Ли Юн перебила, не в силах больше сидеть. Попыталась подняться — поясницу тут же потянуло. Ашлик сразу присела рядом и подхватила под локоть.

— Ну вот куда ты рвёшься? — пробурчала она. — Скачешь, как молодая козочка, а ты теперь мать. Где он, где он… Каган уехал. Совет его позвал. Сказал передать: не волнуйся. Так что слушайся мужа, слышишь?

Ли Юн хотела было ответить что-то резкое, но Ашлик сунула ей в руки маленький свёрток — в нём была жменька кислых ягод и тёплая лепёшка с мёдом. Ли Юн вопросительно посмотрела на неё.

— Не от меня, — кивнула Ашлик в сторону костра. — Вон там…

Ли Юн повернулась — сидевшая у костра женщина кивнула ей в ответ и чуть склонила голову.

— Для силы, — сказала та тихо. — Пусть растут крепкими, хатун.

Ли Юн смотрела на них и понимала: всё племя знало. Костры с бараниной теперь ставили дальше, чтобы запах не подползал к её шатру. Старики приносили отвары, пастухи — сыр и куски сухого творога. Даже один из старейшин, что пошёл с ними в этот путь, велел через Таскиля передать ей свёрток с урюком.

Утро тянулось тяжело и медленно. Ли Юн сидела у полога — тревога стучала в висках всё громче: «Почему его нет? Почему всё ещё нет?»

А в обед раздался топот. Потом гул — низкий, глухой, как далёкий раскат грома. Ли Юн поднялась, подалась вперёд — и увидела его. Баянчур возвращался с отрядом воинов — весь в пыли, с чужой кровью на одежде. Глаза мутные от усталости и гаснущего гнева.

Он шагнул к ней, поднял прямо с земли, как подхватывают ребёнка, и прижал к себе так крепко, что его ремень больно впился ей в бок.

— Всё, — сказал он глухо, прямо в её висок. — Всё кончено.

Она слышала, как у него под горлом стучит бешеная кровь.

— Заговорщиков нашли. Из тридцати родов пять — гнилы до кости. Не сами ударили — но привели ашинцев к нашему стану. Дали знать, где ждать и когда бить, чтобы обезглавить Каганат. Яд в питьё моей жены — чтоб сломить меня. После твоей смерти хотели посадить дочь Токтак-бея и ашинскую дочь Оркун в мой шатёр, чтоб степь снова легла под старую кровь.

Она коснулась его щеки — под пальцами ощущались пыль, пот и кровь.

— Ты… ты их… — слова не давались.

— Казнил. — Голос его был низкий, ровный. — Только отец Гизем, Кюль-Тегин, не был в заговоре. Лишь его дочь и племянники. Но он сам встал на колени и сказал, что виноват в том, что вырастил змею. И попросил позволить смыть позор своей кровью. Я позволил. Он ушёл, как воин. Остальные — как крысы.

Ли Юн хотела отпрянуть, но он поймал её за затылок и заставил держать взгляд.

— Смотри на меня. — Его лоб коснулся её лба. — Ты — жена Кагана. Не забывай. Никто не смеет тронуть тебя без последствий.

Эти слова Кюль-Барыс когда-то сказал молодому хану, что поднял нож за честь своей матери. А теперь Баянчур повторял их ей, своей жене.

Она дышала ему в щёку, не отводя глаз. А затем молча кивнула.

— Мы вернёмся? — выдохнула она. — Или уйдём дальше?

Он опустил руки ей на живот — ладони горячие, шершавые.

— Решать тебе. Нам. Теперь мы не одни.

Она улыбнулась уголком губ.

— Сын.

Он усмехнулся, и впервые за этот день его голос стал чуть мягче.

— Или дочь.

Ли Юн кивнула.

— Твой отец начал этот Каганат. Давай закончим его дело. Там, где всё и началось.

Они приближались к ставке медленно. На привале он пересадил её вперёд, так, чтобы её спина упиралась ему в грудь. Когда показались первые шесты, Баянчур протянул ладонь и прикрыл ей глаза — тёплой, шершавой рукой, пахнущей дымом и пылью дороги. Но Ли Юн воспротивилась, сбросив его пальцы.

И тогда всё увидела. Голову Басар — красивую даже мёртвой, с распущенными длинными волосами, что развевались на ветру, и запекшимися губами. Лицо застывшее, мутные глаза открыты, будто и в смерти не успела поверить, что смерть — для неё. Рядом — голова её отца, а дальше ещё несколько.

Ли Юн только успела пригнуться — рвота подступила горячо, горько, вырвалась прямо под передние ноги жеребца. Баянчур перехватил её за плечи, придержал ладонью под рёбра, не давая упасть. Рычал тихо:

— Говорил же тебе… не смотри.

Подъехал воин, молча протянул бурдюк с водой. Ли Юн сполоснула рот, выплюнула горечь в траву. Потом подняла руку мужа и накрыла ею свои глаза, не желая больше видеть ужасную картину. Он хмыкнул — коротко, глухо — и обнял её крепко, прижав к себе.

Так и вернулись они в ставку после обеда — не той толпой, что он уводил за реку, а узким клином верных. Остальные тянулись следом — один за другим, семьями, родами. Они шли за своим Каганом и его хатун, как трава стелется за ветром: молча и неотвратимо.

У въезда в ставку их ждали новые шесты, но на них уже не висели головы. Теперь там развевались новые знамёна: серо-бурый стяг с волчьей головой и красная полоса — знак новой крови.

Ли Юн сидела впереди мужа в седле, ладонь покоилась на животе. Она молчала и смотрела прямо на тех, кто теперь был её народом.

Баянчур наклонился к её виску и сказал так тихо, что слышала только она:

— Теперь эта степь — твой дом. Наш дом.

Она прижалась спиной к его груди крепче и выдохнула едва слышно:

— Да будет так.