2

Мы подъезжаем с Полиной к моему дому, она решила что не станет оставлять меня в таком горе одну и отвезет домой:

— Ева… Поехали ко мне, ну пожалуйста. Ты не должна сейчас быть одна. Тебе будет только хуже.

Я покачала головой. Слова застревали в горле, но решение внутри было чётким:

— Нет, Полин… Я должна вернуться сюда. Просто должна… — мой голос был хриплым, едва слышным, но я не сомневалась. Эти похороны длились целую вечность. Я настолько вымотана морально и физически, что у меня даже не осталось слез. Может это действие успокоительных, которые дала мне подруга. Кажется я никогда не плакала столько, как сегодня.

Полина до самого конца не отпускала мою руку, глаза её блестели от слёз, но она уважала мой выбор. Мы обнялись, и я вышла из машины. Идя к подъезду я крутила мысль: «Я теперь одна».

После похорон квартира встретила меня глухой тишиной. Той самой, от которой хочется закричать, потому что она давит, гулко стучит в висках и подчёркивает пустоту, в которую внезапно превратилась моя жизнь.

Кажется вот-вот мой папочка выйдет из кухни и скажет: «Доченька, ты как раз вовремя. Я купил твои любимые эклеры, идем скорее пить чай»

Я машинально сняла пальто, ботинки… прошла в комнату, словно в чужое пространство, в котором каждое движение отдавалось эхом одиночества.

Всё осталось, как и было: обувь у входа, аккуратно сложенные бумаги на столе, в его комнате — рубашка, небрежно перекинутая через спинку стула. А его… больше нет.

Подойдя к стулу, я дрожащими пальцами взяла папину рубашку. Серо-голубая, мягкая, ещё пахнущая им — запахом его парфюма, табака, лёгкого аромата кофе… и чем-то родным, тёплым, защищающим.

Я прижала её к лицу, ощущая, как внутри что-то ломается. Сердце сжалось. Сейчас я одна в пустой квартире и наедине со своими мыслями. От осознания, что мне нужно привыкать к одиночеству глаза опять начинают болеть. Слезы предательски срываются с моих глаз и опять жгут щеки.

В голове всплывали обрывки воспоминаний: его голос, его рука, как он смеялся, как пытался казаться сильным, даже когда был на грани.

— Папа… — шептала я сквозь слёзы, — зачем ты ушёл? Ты ведь обещал… Ты всегда обещал, что я не останусь одна… — Эта квартира кажется такой пустой без тебя.

Я легла на холодный полу, прижав к себе рубашку, плакала до тех пор, пока слёзы не иссякли, оставив лишь пустое, ломающее изнутри чувство. Я лежала и думала, как мне жить дальше и не заметила как провалилась в сон…

Просыпаюсь от громкого звука. Кто-то тарабанит в дверь так, будто сейчас ее выбьет.

Я медленно плетусь к двери и не понимаю, кому нужно приходить ко мне после похорон. Может это Полина? Странно, думаю она бы позвонила мне, если бы хотела зайти…

Открываю дверь и встречаюсь с теми самыми чёрными глазами. Мужчина смотрит на меня злым, тяжёлым взглядом несколько секунд, как будто сканирует насквозь, а потом без единого слова перешагивает порог и направляется вглубь квартиры.

Я ошеломлённо отпрыгиваю назад. Рот сам собой приоткрывается от его наглости — кто он вообще такой?

Тем временем он, не теряя ни секунды, начинает открывать двери одну за другой, заглядывая в каждую комнату, будто кого-то ищет…

Я нахожу в себе силы заговорить, хоть голос предательски дрожит от усталости и неожиданности:

— Что вам нужно? — Почему вы пришли? Вы хоть обувь снимите…

Он останавливается и медленно поворачивается ко мне. Лицо — резкое, словно высеченное из камня. Жесткие скулы, прямой нос, крепкий подбородок. Щетина оттеняет резкость черт. Ни единого лишнего движения, всё в нём — холодный контроль и внутренняя угроза.

Глаза… Чёрные, темнее ночи. В них нет ни капли сочувствия, только опасная настороженность и откровенная раздражённость, как у хищника, которого отвлекли от охоты.

— Почему не открывала? — голос низкий, хриплый, звучит угрожающе спокойно, словно предупреждение. — Я стучал достаточно долго. Ты здесь с кем-то?

Я заморгала, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я одна… — прошептала я. — Здесь никого нет… Я вас не знаю. Кто вы? Почему…

Он не даёт договорить, перебивает, голос становится ещё более жёстким:

— Собирайся, — звучит как приказ, будто это само собой разумеется.

Я растерянно смотрю на него, пытаясь понять, что происходит. Его фигура занимает почти всё пространство прихожей — высокий, широкоплечий, серьёзный, грозный. Такой, к которому инстинктивно не хочется поворачиваться спиной. Он будто создан из металла и камня — холодный, тяжёлый, опасный.

— Вы… — голос предательски задрожал, — кто вы? Почему врываетесь ко мне домой? — Вы не имеете права… Это мой дом…

Он ухмыляется уголком губ, но в глазах только холод и раздражение:

— Девочка, не испытывай моё терпение, — его голос становится ниже, жестче, мат звучит спокойно, но зловеще, — либо я тебя, блядь, отсюда выволоку, хочешь ты того или нет.

Он делает шаг ближе, и я чувствую, как его энергия давит, заполняет пространство. Он большой, грозный, весь как сжатая пружина, готовая сорваться в любой момент.

Мои ноги будто налились свинцом. Грудь сдавила паника, но в голове вспыхивает единственная мысль: надо бежать.

Не раздумывая, я срываюсь с места, почти прыжком пересекаю коридор и влетаю в свою комнату. Дверь захлопывается за мной, и я мгновенно закрываю замок изнутри, пальцы дрожат, сердце колотится так, что кажется, оно вот-вот вырвется из груди.

Слышу его тяжёлые шаги за дверью. Он подходит вплотную, и от его голоса вибрирует воздух:

— Не доводи меня, — голос низкий, угрожающий, с хрипотцой, — если ты через минуту не откроешь эту чёртову дверь, я её сломаю. Мне, похуй — ты всё равно поедешь со мной.

Я прислоняюсь к двери, в груди всё колотится, мой страх смешивается с злостью и отчаянием. Голос срывается, но я заставляю себя заговорить с ним:

— Я выйду… если вы наконец скажете, кто вы такой.

Несколько секунд тишины. Слышу, как он тяжело выдыхает, будто пытается удержаться от вспышки.

— У тебя есть ровно тридцать секунд, — голос ровный, но за спокойствием сквозит раздражённый рык, — потом я тебя достану отсюда, даже если придётся выносить вместе с дверью. Хочешь знать кто я? Узнаешь. Но сначала — выходи…