3

Я медленно отпираю дверь. Щелчок замка звучит слишком громко в этой напряжённой тишине. Приоткрываю её ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Он стоит вплотную, высокий, устрашающий, тёмные глаза сверлят меня хищным взглядом, губы сжаты в тонкую линию. В его руке — стопка каких-то бумаг. Он молча протягивает их мне, и я, дрожа, беру листы, даже не осознавая, как пальцы хватают шершавую бумагу.

— Что это? — голос едва выходит, сухой, срывающийся.

Он смотрит прямо мне в глаза, не моргая, лицо остаётся таким же холодным и жёстким:

— Это воля твоего отца, — коротко отвечает он, будто бросает ледяной камень мне под ноги.

Я опускаю взгляд на бумаги, глаза скользят по строчкам. Завещание… договор… фамилия отца… моя фамилия… юридические печати… Всё выглядит слишком настоящим.

Сердце сжимается, внутри всё переворачивается.

— С завтрашнего дня ты моя жена, — продолжает он спокойно, как будто обсуждает список покупок, — так он решил. Всё оформлено. После его смерти — ты официально моя.

Я замираю, голова кружится, рука с бумагами дрожит. Холод пробегает по позвоночнику.

— Это какая-то шутка… — я качаю головой, голос дрожит, — я не буду вашей женой… Папа не мог… Он бы такого не сделал…Я не могу в это поверить. Слезы начинают застилать мои глаз, капли брызгают из глаз и падают на бумаги. Я смотрю на них, пытаюсь разглядеть подлог, ошибку, но всё официально. Каждая строка — приговор. А его тяжёлый взгляд прожигает меня насквозь.

Я отступаю на шаг, прижимаю бумаги к груди, но он продолжает, не давая мне даже вдохнуть:

— Всё оформлено, всё по закону. Либо ты выходишь за меня — и компания остаётся тебе, либо завтра тебя, сука, найдут где-нибудь на обочине. И это — лучший вариант из возможных.

Слова начинают плыть перед глазами, буквы расплываются, как будто всё это сон… или кошмар, из которого невозможно выбраться…

— Вы врёте… — шепчу я, голос срывается, — это фальшивка… Он бы не сделал такого… он… он обещал, что я никогда не останусь одна…

Рука дрожит, я почти не могу удержать листы, ноги подкашиваются, но я цепляюсь за дверной косяк, пытаясь не упасть. Перед глазами всё плывёт — образ папы, его голос, как он смеялся… И теперь этот человек стоит здесь, с ледяным спокойствием, руша мой привычный мир. Он наклоняется ближе, его лицо остаётся каменным, в глазах опасное, хищное спокойствие, от которого пробегает холод по коже.

— Открывай глаза, девочка, — голос глухой, с хрипотцой, а потом резко, жёстко: — твой батя всё это сам, блядь, устроил. Он знал, что ты одна ни хера не вытянешь. Здесь, без защиты, тебя порвут за пару дней.

Он делает шаг вперёд, давит всем своим видом. Высокий, сильный, лицо жёсткое, на губах скользит злая усмешка, но глаза остаются серьёзными, тяжёлыми, как у человека, который привык делать грязную работу сам.

— Я тебе объясню по-простому, — его голос понижает тон, и становится только страшнее, — хочешь ты этого или нет, с завтрашнего дня ты моя. Не испытывай моё терпение. За упёртость и истерики я не нянчусь. Я тебя, блядь, выволоку отсюда сам.

Я стою, не веря ни одному слову, но бумаги жгут руки, словно подтверждают: это правда. Каждый штамп, каждая подпись — ловушка, из которой выхода нет…

В голове крутится лишь одна мысль «я всё равно сбегу»!

Чёрт с этой защитой. Я не ребёнок, я справлюсь сама. Мне не нужен этот… опасный, холодный человек, навязывающий мне “безопасность” по своей извращённой логике.

Голова гудит, внутри всё клокочет от паники, злости, обиды, но я собираюсь. Медленно складываю бумаги, поднимаю взгляд на него.

— Мне нужно переодеться и собрать вещи, — говорю я глухо, едва справляясь с дрожью в голосе.

Он не отвечает сразу, смотрит, будто раздумывает — позволить или нет. Его взгляд тяжёлый, цепкий, как у хищника, изучающего жертву.

— Переодевайся, — коротко кивает он. Я поворачиваюсь, закрываю дверь — но не успеваю щёлкнуть замок рука резко толкает дверь обратно. Она с глухим стуком распахивается, и он становится в проёме, загораживая весь проход.

— Оставь дверь открытой, — голос низкий, глухой, но от него мороз по коже, — мне, некогда в догонялки с тобой играть.

Я замираю, пальцы сжимаются в кулаки, сердце бьётся где-то в горле. Его глаза сверкают злостью, лицо остаётся каменным.

— Ты что-то не поняла? — он делает шаг вперёд, воздух словно густеет от его близости, — Ты теперь под моей крышей. И запомни сразу: ни закрытых дверей, ни ёбаных тайных побегов. Захотела переодеться — делай это при мне. А стесняться поздно. Документы у тебя в руках. С завтрашнего дня — ты моя жена, хочешь ты этого или нет.

Я судорожно втягиваю воздух, пытаюсь сдержать дрожь, но он продолжает, голос становится ниже, опаснее:

— Или мы сейчас устраиваем спектакль, и я сам тебя раздеваю, чтоб до тебя дошло, кто здесь главный.

Он скользит взглядом по мне, цепляется за мою реакцию, будто ждёт, когда я сломаюсь. Я сжимаю губы, глотаю подступившие слёзы, но внутри только крепнет одно: я сбегу отсюда. Любой ценой. Он ещё пожалеет, что решил меня “запереть”…