16

Я стою посреди комнаты, горящая с головы до пят, мысли путаются, как нитки в узле. Я даже не поблагодарила его… за вещи, за ноутбук. Не смогла вымолвить ни слова, злилась, кипела, смущалась… а по сути он ведь действительно привёз всё, что мне нужно. Это ужасно неловко — идти к нему после такого разговора, но совесть зудит сильнее страха.

Быстро достаю из пакетов вещи, начинаю раскладывать. Руки торопятся, потому что мысли уже уносят меня к нему. Переодеваюсь в невесомую шёлковую пижаму — коротенькие шорты, свободная рубашка, тонкая ткань приятно скользит по телу, но мне всё равно жарко — то ли от стыда, то ли от напряжения, что повисло между нами.

Смотрю на телефон — десять вечера. Интересно, он ещё дома? Или может опять уехал. Надо поблагодарить. Просто… быстро сказать “спасибо” и уйти. Выхожу из комнаты. В коридоре — тишина. Я осторожно ступаю по ковру, подхожу к его кабинету, рука сама ложится на холодную металлическую ручку.

Толкаю дверь, замираю на пороге. Кабинет. Тёмный, массивный стол, стопки бумаг, мягкий свет настольной лампы. Демьян сидит за столом. Как только я открываю дверь, он сразу поднимает глаза, цепляясь взглядом за меня, пронзая насквозь.

Тело покрывает мурашками, он смотрит медленно, внимательно, от его взгляда становится прохладно, будто ледяной воздух заполнил комнату.

— Что ты тут делаешь? — голос низкий, сдержанный, но в нём ледяной упрёк. — Я же сказал — сюда заходить нельзя.

Я ежусь, сжимаю пальцы, язык цепляется за нёбо, но всё же заставляю себя выговорить:

— Я… я пришла поблагодарить тебя… за вещи… за ноутбук.

Голос предательски дрожит, щеки снова заливает жаром. Стою перед ним в этой лёгкой пижаме, а он смотрит так, будто видит меня без неё. Демьян продолжает молча смотреть, и я уже не уверена — хорошо ли было сюда заходить вообще. Он не отвечает сразу. Просто встаёт. Медленно. Размеренно. Идёт ко мне, шаг за шагом, как хищник.

Я застываю на месте, горло пересыхает. Пижама кажется слишком лёгкой, слишком тонкой под его взглядом.

Он останавливается близко, настолько, что чувствую его запах — терпкий, чуть с табачным оттенком… Этот запах меня с ума сводит.

Его рука медленно поднимается, кончики пальцев едва касаются моего подбородка, и от этого невинного движения по позвоночнику пробегает ток.

— Ты знаешь, что делают с девочками, которые не слушаются? — его голос хриплый, низкий, тяжёлый, будто обволакивает меня, как ядовитый дым.

Я сглатываю, язык будто прилипает к нёбу. В груди будто кто-то бьёт кулаком изнутри. Я знаю, что должна отступить, но ноги приросли к полу.

— Демьян… я… — его имя срывается с губ. Первый раз. Оно звучит так интимно, будто я впустила его слишком глубоко, туда, куда нельзя.

Он замирает. Его лицо резко меняется. Взгляд темнеет, черты становятся грубее, словно он на грани. В нём вспыхивает что-то дикое, опасное.

Я понимаю, что творю. Как я выгляжу: волосы влажные, шёлк пижамы облегает кожу, ноги обнажены, дыхание сбивается… Я вся — один сплошной сигнал опасности и возбуждения, а он это чувствует и считывает каждую дрожь, каждый взгляд.

Его пальцы держат меня за подбородок, но этого едва-едва хватает, чтобы не раствориться в нём. В животе всё тянет предательским узлом, между бёдер становится влажно, так, что я чувствую собственное возбуждение, и это ещё больше смущает. Он наклоняется, голос хриплый, опасный, проникает прямо под кожу.

— Ты играешь с огнём, принцесса… В следующий раз твоё “спасибо” может звучать иначе…

Я закусываю губу, внутри всё пульсирует, колени подкашиваются. Он смотрит на меня, будто уже раздел, будто владеет каждым кусочком моей слабости.

И вдруг его пальцы отпускают меня. Он делает шаг назад, но глаза по-прежнему цепляют, тянут будто силки.

— Беги отсюда, пока я не передумал, — его голос хриплый, уже едва сдержанный.

Я разворачиваюсь, сердце колотится так, что в ушах стоит гул. Ноги будто ватные, но я ухожу… хотя внутри всё горит, дрожит, пульсирует между ног, а его слова не дают покоя.

Выхожу из кабинета и будто обратно в холодный душ попадаю. Стены, коридор — всё размытое, как сквозь пар. Сердце колотится так, будто марафон пробежала. Господи… что это вообще было? Что он творит со мной?

Опираюсь о стену, пытаюсь отдышаться, но легче не становится. В животе тугой узел, ладони дрожат, а между ног — жара и предательская влага, от которой хочется провалиться под землю.

Я не должна так реагировать. Это… это неправильно. Он мне угрожает, он играет со мной, он — чужой, взрослый, опасный. Но моё тело плевать хотело на это. Оно пульсирует, дрожит, хочет… и от этого становится страшно. Страшно от того, что он видит мою слабость. Страшно, что я поддаюсь. Страшно, что мне это нравится.

Блин, я что, совсем поехала?

Никогда такого не было. Парни максимум за руку держали, я сама себя изучала, трогала, доводила до пика… Но это? Это что-то из другой вселенной. Тут сердце прыгает, мысли путаются, коленки ватные… и жар стекает вниз живота, оставляя мокрые следы стыда. Страшно потеряться рядом с ним. Растечься под его руками, под его властью, и забыть, кто я такая.

Надо собраться и взять себя в руки, не дрожать каждый раз, как он рядом. Да плевать, что его голос садит меня в лужу одним намёком. Я ещё докажу, что умею держать удар. Или хотя бы научусь…

***

Блядь, держусь из последних сил. Только она вышла — а у меня башка кипит, как чайник, и член стоит каменный.

Пришла, сука, «спасибо» сказать. Поблагодарила, блядь, а у меня теперь кровь кипит, стояк так давит, что джинсы трещат.

В этих шортиках, в этой прозрачной пижамке…Сама того не понимает — ходячая провокация. Блядь, ну вот какого хуя она так выглядит? Маленькая, горячая, после душа, волосы ещё влажные, глаза огромные — как у потерявшегося котёнка. И вся эта невинность только сильнее сводит с ума.

Держусь из последних сил, потому как знаю, что нельзя. Она моя головная боль, моя ответственность, долги, бумажки, Стрельников, этот весь грёбаный цирк с акциями и акционерами. А в голове только одно — как бы прижать её к стене, как бы заставить стонать, чтобы выкрикивала мое имя. Послать нахуй эти правила, нахуй эти границы. Все к черту…Вспоминаю, как увидел её впервые — на похоронах отца. Стоит — губы дрожат, глаза красные, мокрые, а в них — страх и злость вперемешку. Тогда я подумал, что девочка сломается. Такая маленькая, хрупкая, вся потерянная. Но ни хера. Эта мелкая упрямица смотрит так, что хочется выбить из неё это упрямство… по-взрослому.

Теперь смотрю — и понимаю: чем больше дёргается, тем сильнее меня к ней тянет. А она наверное и не замечает, как сама нарывается. С каждым шагом, с каждым взглядом, с каждым невинным словом. Блядь, держусь, как могу. Потому что если ещё раз зайдёт сюда после душа, такая горячая, волосы мокрые, кожа светится, глаза честные, губы все покусанные — я могу не выдержать.

А когда она меня по имени выдохнула… Блядь, как будто молотом по башке приложило. Так сладко и невинно мое имя еще никто не произносил, а она сказала и всё конец, нахрен. Сердце ёкнуло, дыхание сбилось, будто кто-то кувалдой в грудь зарядил. Хуже всего — я не уверен, что это она осознанно делает. Не понимает даже, что подкидывает дровишек в костёр.

А я тут держусь, как могу, кулаки сжал, чтобы не сорваться, а она меня по имени тянет — и всё, кровь вниз ушла, в штанах дубовый стояк.

Сорвусь. Разобью к чёртовой матери все эти рамки. Хреново, что она — не просто девочка, а целая, грёбаная проблема. Но чёрт, как же она манит…