22

Из кофейни вываливает толпа подростков со стаканами айслатте.

Как по мне, чистое извращение над нормальным вкусом кофе. И над температурой заодно. Хотя, признаться, я ни разу такого не пробовал. Да и желания, если честно, не возникало.

Внутри тихо. Кроме Даяны — баристы и стриптизёрши в одном лице, никого нет.

Она мечется от кассы к кофемашине, как электровеник. Что-то записывает в блокнот и покусывает карандаш. Сверяется с длинным чеком, на ходу отмечая позиции.

Услышав звон колокольчика над дверью, как минимум, готовится поздороваться, но вскидывает взгляд и подвисает.

Зелёные глаза слегка расширяются. Ноздри подрагивают. Губы приоткрываются, но слова так и не долетают до меня.

Кажется, Даяна что-то шепчет, просто расстояние в ноль давит звук.

На ней светло-голубые джинсы, фартук и обтягивающая джинсовая рубашка, застёгнутая под горло.

Несмотря на то, что в одежде я видел её на один раз чаще, чем без, это всё равно вызывает диссонанс, потому что кое-какой образ уже отпечатался на подкорке. Образ голодной, распущенной шлюхи с ресницами-веерами и доступным телом, которое она сдаёт в аренду буквально любому, кто захочет.

При этом — шлюхи инициативной и старательной. Из тех, кто даже без вовлеченности со стороны клиента отрабатывает деньги до последней копейки.

Это уже позже до меня дошло, что она в принципе старательная и инициативная. Сама по себе. В любой ипостаси.

— Привет, — говорю, сокращая дистанцию за несколько шагов. — Сделаешь кофе?

Он тут, конечно, паршивый, зато обстановка норм. Чисто, просторно. Без толкучки.

— Может, попробуешь кофе-оранж или бабл-ти? — спрашивает Даяна, отмерев и прочистив горло.

Я чуть морщусь и наваливаюсь локтями на стойку.

— Мне эти названия ни о чём не говорят.

— Это летнее меню. Кажется, кофе тебе здесь не понравился, поэтому могу предложить что-нибудь освежающее.

— Давай на свой вкус, — пожимаю плечами.

Мне действительно похуй.

Вот абсолютно.

Больших надежд не питаю.

Наблюдаю, как Даяна суетится у рабочей зоны: открывает стакан, сыплет на дно чёрные шарики, заливает сиропом. Добавляет лёд, молоко и что-то из бутылки с яркой наклейкой.

Действия простые, машинальные, и меня неожиданно отпускает. Виски не трещат. В голове — мягкая вата.

Я, конечно, не совсем дремучий. Видел, что такая херня популярна в основном среди детей и подростков. Стёпкина семилетняя дочь Лида выдудлила несколько таких стаканов подряд, когда мы встретились с ними прошлым летом. И искренне уверяла, что это лучший напиток в жару.

— Пожалуйста.

Даяна ставит передо мной стакан и, пока я кручу его в руках, выглядывает из-за моей спины, высматривая что-то на улице.

Свет фар, мелькнувший в помещении, заставляет её заглянуть под стойку и достать оттуда коробку.

Бросив мне: «Извини, сейчас вернусь», она выскакивает на улицу, даже не закрыв кассу.

Я оборачиваюсь.

На тротуар прямо перед входом заезжает тёмно-синий грузовой бус, перекрывая половину прохода. Водитель лениво выпадает на улицу, перекатывая сигарету губами, открывает багажник и даёт Даяне поставить коробку внутрь.

Это не единственная её ходка. Она возвращается в кофейню, достаёт новую коробку и снова выносит.

Мельтешит перед глазами, как на ускоренной перемотке. Судя по тому, как легко подхватывает груз, вес там чисто символический.

Я делаю глоток бабл-ти, едва не закашлявшись. Сладко пиздец. Приторно — аж язык в трубочку скручивает.

— Одну минуту, — обращается ко мне Даяна, уходя на третий круг и, очевидно, стараясь уделить внимание каждому клиенту.

Слегка киваю, провожая её взглядом.

Кажется, в коробках что-то левое — не из их ассортимента. К тому же обычно груз не выносят, а, наоборот, заносят внутрь.

Бус, посигналив напоследок, съезжает с тротуара на дорогу, набирает скорость и вливается в общий поток машин.

Даяна возвращается за стойку, смахивая выбившиеся пряди.

Щёки розовые, дыхание сбитое. Сначала смотрит на коктейль, который мне вручила, затем — на меня:

— Не понравилось? Могу переделать или приготовить что-то другое. За мой счёт, конечно.

Я постукиваю стаканом о стойку, разглядывая эту бурду на просвет.

— Да не, не надо, — бросаю ей. — Что это ты за коробки таскала? Параллельно товар на стороне гоняешь?

Даяна упирается ладонями о стол, переводя дыхание:

— Нет, это для детского дома. Салфетки, бумажные полотенца. Василий ездит по городу и собирает помощь у тех, кто подключился к сбору.

— Зачем? Если руководство всё равно всё спиздит? — спрашиваю, не задумываясь.

— В детском доме, где я выросла, не спиздят, — упрямо отвечает бариста.

— Везде пиздят, — не менее упрямо стою на своём. — Где-то больше, где-то меньше — один хуй.

У нас в детдоме тоже было уйма волонтёров. Приезжали на праздники, дарили подарки. Мы им в ответ — показательные концерты, больше формальные, для галочки, а сами стояли с протянутыми руками. Потом эти подарки собирали в кучу и перепродавали или гребли себе.

Помню, мне перепали новые кроссовки. С биркой. Стоковые, правда. Но радость была, как от новых.

Поносить я их даже не успел, потому что воспиталка сняла их с меня, якобы на время, чтобы не угробил до весны. А потом я увидел её сына в тех же кроссовках, но уже чуть позже.

Сука…

Мне ещё никогда не было так обидно.

Все эти сборы, волонтёрские организации, фонды — никогда не вызывали у меня доверия. Даже если не учитывать детдом.

Помню, на одной из художественных выставок, где участвовала Тая, собирали деньги для онкобольных детей. Через месяц грянул скандал, потому что средства ушли совсем не по назначению. Виноватых нашли и наказали. Но осадок остался.

— У нас был отличный детский дом, где было всё и даже больше, — нервно поясняет Даяна. — Тёплая одежда, сладости, спортивные секции, новые игрушки. Я, например, каждый год ездила в «Орлёнок».

Светлая, почти молочная кожа баристы покрывается пятнами, выдающими раздражение. Думаю, если бы разговор шёл не в кофейне, она бы не подбирала слов.

— Я тоже несколько раз там был, — развожу руками.

И что дальше?

— Может, оттуда тебе и знакомо моё лицо, — предполагает она, вскидывая подбородок.

Я хмыкаю, сдвигая стакан в сторону.

На самом деле её лицо мне незнакомо. Выдал наобум, чтобы она наконец перестала артачиться.

— Может. Просто по факту, вся эта система помощи везде плюс-минус одинаково гнилая.

Даяна цокает языком и держится до победного:

— Я не наивная, Святослав. Есть нормальные волонтёры, есть список нужд. Отчёты с фото тоже выкладывают. Если что — можно поехать и самому всё увидеть. Даже у детей спросить.

— Только они там настолько зашуганные, что лишнего не скажут, чтобы не получить веником по горбу, — оставляю последнее слово за собой и всё же сбавляю напор: — Ладно, покажи, что за организация. Может, и я что-то закину по возможности.

Оказывается, у них есть общий чат, где регулярно появляются сборы с конкретными запросами. В основном там участвуют неравнодушные выпускники детдома. Но всем заправляет один-единственный заводила.

Я вообще ни в каких чатах не состою, кроме чата ЖК, где вечно что-то выясняют и грызутся. Тем не менее диктую Даяне номер и позволяю добавить себя в волонтёрский.