31

Вытерев лицо полотенцем, я прохожу мимо Арса, слегка задевая его плечом.

Жду, что наконец уйдёт, но куда там.

Отлипает от дверного проёма и тащится следом, как нянька.

Если бы я не знала его, то решила бы, что об этом попросил папа — опекать меня, присматривать или что-то в этом духе. Но мне почти тридцать. Скорее всего, это исключительно фроловская инициатива. Он всегда был излишне правильным, порядочным и до раздражения заботливым. И, кажется, совсем не изменился.

В номере тесно, не развернуться.

Пространство организовано совершенно нерационально.

Двуспальная кровать вплотную придвинута к стене, так что обойти её можно только с одной стороны. Оставшееся место съедают шкаф, тумба и кресло.

А ещё здесь бардак, хотя вообще-то я та ещё чистюля. Просто, пока собиралась на встречу с командой, успела перерыть половину чемодана, и теперь вещи валяются прямо на постели.

Я упираюсь бёдрами в тумбу, переношу вес на одну ногу и, согнув вторую в колене, тянусь к ремешку туфли.

На каждой их по два. Даже в трезвом состоянии возиться с ними приходится целую вечность, не говоря уже о том, в каком состоянии я сейчас.

— Твою мать… — бормочу себе под нос, пытаясь расстегнуть застёжку.

Сеня огибает кровать и встаёт у окна, возле раскрытого чемодана.

Рукава рубашки небрежно закатаны до локтей. Верхняя пуговица расстёгнута. На стёклах очков отражается свет лампы.

По-хорошему, эту гору одежды стоило бы просто сгрести одним махом, но он оценивает масштаб бедствия и начинает аккуратно складывать мои вещи стопкой.

О-о….

И после этого он ещё говорит, что милая — я.

А сам тогда какой?

В ход идут пиджаки, джинсы, футболки.

Увидев шёлковую ночнушку, я прошу бросить её мне.

Широко раскинув руки, ловлю на лету, а затем, подцепив пальцами подол платья, торопливо стягиваю его через голову, сменяя вечерний образ на домашний.

Это происходит так быстро, что Фролов не успевает толком среагировать на мелькнувшую обнажённую грудь.

Будь я хоть немного собраннее, первым делом прикинула бы, не валяется ли на кровати нижнее бельё. Но фокус смещён. Мозг — желе, так что стыдливые мысли просто не успевают оформиться.

В конце концов, кружевными трусиками или комбинацией Фролова вряд ли удивишь. А вот сатисфаером — ещё как, если судить по тому, как его спокойствие даёт резкий сбой и на скулах проступают желваки.

— Это Вилли, — невозмутимо поясняю я.

Смешок уже рвётся наружу, но я подавляю его усилием воли, прикусив губу.

— Вилли? — переспрашивает Арс, переводя взгляд с него на меня.

— Да. Средство женской эмоциональной стабильности в командировках.

— Мхм… Понял. Приятно познакомиться.

Вилли сделан в форме пингвина — с белым брюшком, красным бантом на шее и приоткрытым ротиком, назначение которого более чем очевидно.

Сеня перемещает его из руки в руку, прежде чем убрать в ящик тумбы, вероятно испытывая тот же внутренний диссонанс. Он привык видеть во мне женщину-друга, а не женщину-женщину с потребностями, фантазиями и маленькими слабостями.

В таких ролях мы, кажется, почти не сталкивались.

За окном мелькает свет фар.

Расчистив кровать, Фролов откидывает белоснежное одеяло и жестом приглашает меня лечь. Я бы и рада, но с обувью — проблемки.

Туфли с двойными ремешками и острым носом — мои любимые. Но прямо сейчас я готова перерезать эти ремешки ножницами, лишь бы наконец спуститься с высоты на землю и пошевелить затёкшими пальцами.

Слегка отодвинув чемодан в сторону, Арс сокращает между нами расстояние и опускается передо мной на корточки.

Устроив мою правую ногу у себя на колене, он цепляет застёжку.

Действует аккуратно. Даже нежно.

Внизу живота сладко сжимается, потому что у нас со Святом давно не было близости.

Я наспех прикидываю, когда смогу выкроить зазор, чтобы слетать к нему. Хочу почувствовать на своих щиколотках такие же руки — только мужа.

— Как тебе Оля? — спрашиваю лучшего друга, когда замечаю, как он насупливается.

У него крупные и длинные пальцы. Наблюдать, как он справляется с крошечной застёжкой, почти забавно. Ещё забавнее — видеть в нём столько терпения.

— Оля как Оля…

Моя ночнушка собирается складками на бёдрах. Я смотрю на светло-русую макушку и дужку очков, стараясь не мешать.

— Не отошёл после развода, что ли? — интересуюсь с участием.

— Отошёл, конечно. Если тебя интересует, трахал ли я кого-то после Сони, — да, трахал.

Я слегка вдавливаю каблук в его колено:

— Может, ты и во время отношений с Соней кого-то трахал?

— По её версии — да.

— А на самом деле?

Если уж выбирать, кому верить, то точно не его бывшей жене. И дело не в том, что мы встречались всего пару раз. Просто... интуитивно.

— На самом деле нет, Тая, — отвечает Фролов.

— Смею предположить, что причиной развода была… ревность? — с опозданием доходит до меня. — Ревность, неуверенность, тотальный контроль?

— В точку. Кстати, самая частая проверка моего телефона касалась именно нашей с тобой переписки.

Я склоняю голову набок, опускаю правую ногу на пол и с удовольствием поджимаю пальцы.

Левую тем временем ставлю Арсу на колено.

— Вот как. Пока я думала, что мы сможем стать подругами, она, оказывается, видела во мне угрозу.

Теперь я в который раз убеждаюсь, что дружить с женщинами сложно. Часто в этом слишком много лицемерия и скрытого соперничества, а это выматывает.

Я предпочитаю дружбу с теми, от кого не приходится ждать подвоха.

Сеня расправляется со второй туфлей, пружинисто выпрямляется во весь рост и, уперев руки в бока, смотрит на меня сверху вниз.

Я тянусь к нему: расстёгиваю верхние пуговицы рубашки, взъерошиваю волосы и снимаю очки, заново изучая черты его лица.

— Ну вот, теперь порядок, — говорю я, удовлетворённо кивая.

Фролов шумно выдыхает и только потом поясняет:

— Когда-то хотел сделать коррекцию, но на обследовании сказали, что роговица слишком тонкая и риск не стоит того. Так что приходится таскать очки. Без них я даже лицо собеседника нормально не различаю.

— Ладно, прости, давай вернём, — тут же спохватываюсь я, понимая, что сделала лишнее. — В очках тоже хорошо. Просто, как по мне, с ними неудобно даже целоваться.

— Это дело привычки.

Я усмехаюсь, машинально отряхивая его плечи:

— Окей. Тогда беги. Оля живёт в триста седьмом номере, слева от моего. Только учти, пожалуйста, что слышимость здесь отличная, а сплю я очень и очень чутко.

Сеня перехватывает мои запястья, когда я спускаюсь к его локтям, и сжимает их с лёгким нажимом.

Скулы напряжены. Зрачки расширены. Грудная клетка ходит ходуном. Он слегка запинается, прежде чем озвучить то, что, скорее всего, крутится у него на языке и в мыслях:

— Ты совсем не рассматриваешь меня как мужчину, да?

Теперь уже моя грудная клетка ходит ходуном, потому что в тоне лучшего друга нет даже намёка на иронию. Там что угодно, но не она. Сомнения. Уязвимость. Борьба.

— А должна?

Теснота пространства становится ещё уже. Как будто смыкаются стены. Иначе я не знаю, как объяснить, почему между нами заканчивается воздух или выгорает почти весь кислород.

— Нет, конечно, не должна. Но ведешь себя как сука, — глухо выговаривает Фролов.

— Да?

— Да.

— Десять минут назад ты говорил, что я милая, — напоминаю я.

Вжавшись бедрами в тумбу, предчувствую неизбежность того, что разговор уже не свернёт в безопасное русло. Хотя, чёрт возьми, хотелось бы.

— Я же не железный, Тая, — цедит сквозь зубы Арс. — Не настолько, чтобы ты красиво танцевала, раздевалась при мне и знакомила со своими игрушками, а я делал вид, будто во мне это, блядь, никак не отзывается. Отзывается.

— А ты думаешь, почему Святик на мне женился?

Шутка получается кривой и совершенно бессмысленной. Мне и самой не удаётся даже выдавить улыбку, не говоря уже о лучшем друге.

— А ты думаешь, мне не похуй на твоё семейное положение? — возвращает он вопрос.

Думаю, похуй.

Между ними со Святославом никогда не было нормального контакта. Сомневаюсь, что когда-то будет. Тем не менее, я попыталась ухватиться за это как за аргумент.

— Меня сейчас останавливает только твоё состояние, Тая. Не муж. Не отец. Не кто-то ещё. Только то, что ты пьяна. А я хочу, чтобы у нас было по-трезвому.

Сеня отпускает запястья и зарывает пальцы в мои волосы, поглаживая затылок. Дышит мне в губы. Не отрывает взгляда от глаз.

Пульс, ещё секунду назад ровный, срывается вскачь, когда он, слегка сгорбив плечи, наклоняется надо мной и накрывает мои губы своими — горячими и настойчивыми.

Я не предпринимаю попытки отстраниться, но и активных действий не совершаю, прислушиваясь к тому, что происходит внутри, стоит Арсу потянуть мою нижнюю губу и влажно провести по ней языком.

А внутри — ничего ясного.

Хаос. Шум в ушах. Чужие ласки, запахи, прикосновения.

Оглушающий стук сердца, резонирующий с тишиной номера, который не стихает даже тогда, когда Сеня хрипло просит:

— Матросова, ложись, пожалуйста, спать.