32

Святослав

Дурацкое, блядь, совпадение, но мы с Таей, решив сделать друг другу сюрприз, в итоге разминаемся прямо в воздухе.

Правда, это выясняется уже после того, как я прилетаю в Амстердам, а она заходит в нашу квартиру и понимает, что меня нет дома.

Путём сверки графиков и стыковок мы приходим к общему решению, что маршрут придётся менять мне, но при полной загрузке рейсов это оказывается той ещё задачей. А с учётом того, что я уже был нацелен на встречу с женой, мысленно давно раздел её и прокрутил в голове всё, что хочу с ней сделать, задача и вовсе получается со звёздочкой.

Следующий рейс только под утро — без вариантов. Но ни сидеть, ни лежать, ни даже просто стоять на месте у меня не выходит. Ожидание — как отдельная, изощрённая форма пытки. Поэтому я наматываю круги по зоне вылета, психуя из-за времени, которое уходит впустую.

То, что Тая на связи и Тая дома, вместо облегчения только сильнее расшатывает нервы. Она обещает ужин и массаж, отчего домой тянет с щемящей, почти болезненной остротой. Если бы кто-то придумал телепорт, я бы отдал за него любые деньги.

Два с половиной часа пути я лечу как на углях, несмотря на то что последние сутки сна у меня почти не было.

Энергия во мне хлещет через край, подпитываемая предвкушением встречи. Она не иссякает ни в такси, ни на пороге квартиры, где я с трудом попадаю ключом в замок.

Бросив сумку на пол, шарю рукой по стене, нащупывая выключатель. Но даже без света, чисто по ощущениям, несложно определить, что Тая вернулась домой. Всё дело в какой-то особой наполненности, которую я сам себе организовать не могу.

— Святик…

Не успеваю даже вскинуть взгляд, как жена влетает в меня, выбивая из груди резкий, рваный выдох облегчения.

— Хуёво у меня с сюрпризами выходит, — говорю ей, касаясь губами виска. — Больше не буду.

Ткнувшись носом в ворот моей футболки, Тая тихо смеётся, согревая дыханием кожу.

Я в целом не люблю летать, и она об этом знает. Так как специфика моей работы не предполагает заграничных командировок, делаю это только по необходимости, когда выбираюсь с женой в отпуск. Хотя, если честно, считаю, что и у нас есть нормальное море и чистые пляжи, куда можно сорваться на выходные без лишней мороки.

— Будь, — произносит Тая, покрывая поцелуями мою шею и стягивая с меня ветровку. — Будь, пожалуйста.

Позволив верхней одежде соскользнуть на пол, обхватываю ладонями её лицо и жадно вглядываюсь после разлуки.

Сердце в груди рокочет, как мотор, когда блуждаю взглядом по немного сонным глазам, растрёпанным волосам и припухшим губам.

Наверное, в какой-то степени убеждаюсь, что между нами всё, как и прежде. Лишнее — остаётся за порогом. А важное никуда не делось.

У меня никогда не было заёбов по поводу того, что Тая у меня единственная, несмотря на редкие подколы со стороны того же Лалиева. В нашей компании это ни для кого не секрет. Просто с самого детства у меня в голове был свой, чётко сформированный образ идеальной семьи, и к нему я всегда стремился куда сильнее, чем к бессмысленной возне со случайными девушками.

Мне кажется, это взаимно. Хотя нет, не кажется — мы давно это проговаривали. Само осознание, что до тебя к твоей жене никто не прикасался, просто напрочь сносит крышу.

Тая мягко улыбается, прикрывает глаза и льет к моей ладони. Я наклоняюсь к её губам и требовательно раздвигаю их языком.

Стоит нашему вкусу смешаться, как в паху сразу простреливает жаром.

Я кое-как скидываю обувь, подхватываю жену под бёдра и, не отрываясь от её губ, тащу в спальню. Но у кровати всё-таки приходится тормознуть, потому что после почти суток в дороге от меня разит за километр.

Последнее, что я вижу, прежде чем скрыться в душе, как Тая стаскивает ночнушку через голову и закалывает волосы крабиком. Учитывая, что я знаю её как облупленную, это означает только то, что она нацелена на минет, и именно от этого понимания член наливается кровью так, что его не отпускает ни под холодной, ни под горячей водой.

Я сдавливаю его у основания, растирая ладонью густую пену. Дилемма — передёрнуть по-быстрому, чтобы на второй заход осталось больше выдержки, или оставить ситуацию как есть — так и зависает в затуманенной после дороги башке, поэтому я просто обматываю бедра полотенцем и возвращаюсь в комнату.

Взгляд ещё в ванной спотыкается об убранную из корзины стирку, чистое зеркало и сантехнику, а в спальне — о сменённое постельное бельё, которое я в упор забываю менять так часто, как это требуется.

Проявленная женой забота прошивает насквозь.

У нас как-то с самого начала так повелось: если можно что-то спокойно поправить, Тая просто поправляет и никогда не выносит мне мозг. После этого я только усерднее тянусь компенсировать ей эту заботу. Сейчас — тянусь втройне.

Подползая ко мне на коленях, жена берётся за полотенце.

На ней уже нет одежды, поэтому я жадно рассматриваю её изгибы, торчащие соски и развилку между ног, пока этот процесс не прерывает вкрадчивый шёпот:

— Свят, я нашла на журнальном столике грамоту... Почему ты не рассказывал, что занимаешься волонтёрством?

У меня не то, чтобы падает, но ощущения, блядь, очень смешанные.

Пульс долбит в виски.

Ток вспарывает тело от затылка до пяток, отбрасывая меня к событиям двухдневной давности. Грузовой бус, детский дом, кратеры на дороге. Вкус мятной конфеты во рту, пробирающий рецепторы морозец, который теперь почему-то упрямо ассоциируется с девушкой по имени Даяна.

— Извини, — вырывается у меня хрипло.

— Там было написано: «За оказанную благотворительную помощь, неравнодушие и активное участие в жизни детского дома „Звёздочка“», — продолжает Тая, позволяя моему полотенцу соскользнуть на пол.

Я даже не знаю, что именно там написано. Эту грамоту мне всучили в столовке без лишних объяснений. Я думал выбросить её где-нибудь по дороге, но как-то рука не поднялась, хотя излишней сентиментальностью обычно не страдаю.

— Да, я возил туда стройматериалы, — отвечаю, шумно выдыхая.

— Поедешь ещё?

Тая смотрит на меня снизу вверх, потираясь щекой о мой живот, пока я глажу её по щеке.

От её тела пахнет чем-то приятно-сладким. На щеках лежат тени от ресниц, а глаза кажутся огромными, как два бездонных озера. Глаза той самой девчонки, в которую я влюбился ещё пацаном. Рядом с ней я каждый раз снова становлюсь тем самым отчаянным пацаном. Только сейчас — почему-то ещё и провинившимся.

— Не знаю, — с усилием выталкиваю из себя.

Вопросов больше не следует, поэтому я укладываю Таю на постель, сжимаю её ноги в коленях и, направляя пульсирующий член, веду между нежно-розовых влажных складок.

В ушах нарастает гул, стоит мне вжаться в неё бёдрами до упора. Яйца подбираются, низ живота сводит от эйфории, а дыхание тяжелеет и рвётся.

Я падаю на локти, вдавливая Таю в матрас.

Раскачиваюсь с нарастающим, вязким удовольствием, впитывая ответную дрожь.

Из башки вымывает всё до единой мысли, кроме одной: стоило всё-таки передёрнуть в душе, потому что первым, спустя, сука, минуту, накрывает именно меня.