52

Таисия

— Эй, привет! Есть кто-нибудь дома?! — кричу с порога, скидывая мюли и роняя сумку на пуф.

Дыхание сбитое, по позвоночнику скатываются капли пота. Лето, чёрт возьми. Жара.

Когда слышу торопливые шаги, пытаюсь взять себя в руки и унять острые эмоции, которых в последнее время стало слишком много. Даже с избытком. Но, к сожалению, не успеваю, поэтому, когда мама появляется в прихожей, нервно поправляю платье и заправляю волосы за уши.

Состояние, в котором я пребываю, похоже на затянувшийся шторм. Последнее, чего мне сейчас хочется, барахтаясь в нём, — это вопросов в духе: «Тасенька, у тебя всё в порядке? Как дела на работе? Как со Святиком?»

У меня не всё в порядке. Я уже пропустила два города с выставкой. А со Святиком у нас — тотальный пиздец. Вот что у нас. Я даже не знаю, каким другим словом назвать то, что происходит между нами последние две недели.

— На ужин твоя любимая запеканка, — немного растерянно говорит мама, пока я расцеловываю её в обе щёки и подталкиваю в сторону кухни. — Картофельная. С мясом.

М-м…

Я не признаюсь, что эта запеканка давно не моя любимая. Наверное, лет с двенадцати. Поэтому каждый раз молча ем её, когда мама готовит, просто чтобы не расстраивать. Иногда — через силу ем. Но сейчас меня мутит до такой степени, что от одной мысли о еде горло сводит судорожным спазмом.

Подставив руки под ледяную воду, я перебираю в голове варианты. Можно будет притвориться и списать отсутствие аппетита на плотный обед или перекус на заправке. Потому что я приехала сюда не за едой, а за ощущением значимости и нужности, которым меня неизменно окутывают.

Если раньше это казалось чем-то обыденным, то сейчас я жадно цепляюсь за эти моменты. Они нужны мне. Как спасательный глоток воздуха, когда выныриваешь на поверхность, чтобы не захлебнуться.

Единственная долгожданная дочка.

Любимица семьи.

Мамина и папина принцесса.

Родители хотели ещё одного ребёнка, но мама больше не смогла забеременеть из-за проблем с маточными трубами. Впрочем, она никогда не расстраивалась, что я у них единственная. Всегда говорила, что лучше не родить и жалеть, чем родить и не справиться.

— Ой, я пересолила, что ли? — расстраивается мама, ковыряя запеканку. — Попробуй, Тасенька, а то ты совсем ничего не ешь.

Я тепло улыбаюсь, вкладывая в эту улыбку больше старания, чем искренности.

Папы дома нет. Он в командировке. У нас чисто женская компания, чему я даже рада. Но если раньше мы могли сплетничать обо всём подряд, то сейчас я едва выдавливаю из себя слова. Вернее, не слова, а вопросы. Потому что, когда барахтаешься в штормовом море, все ресурсы в первую очередь уходят на то, чтобы не пойти ко дну.

Я спрашиваю о соседке, о преподавательнице по йоге, о каких-то друзьях друзей. Мне не слишком интересно. Местами — откровенно скучно. Просто важно не молчать, потому что квартира, в которой я живу с мужем, давно превратилась в гробницу, в которой больше нет места задушевным разговорам, легкости и смеху. И вряд ли уже будет. А мне хочется просто услышать живой голос. Живой, настоящий голос человека, который в тебе, как минимум, души не чает.

— Вчера мы ездили на открытие ресторана с Дианой Лалиевой, — рассказывает мама, откладывая столовые приборы. — Повеселились от души. Закусок было вдоволь, шампанского — хоть залейся. Ди, в общем-то, этим и воспользовалась. Пришлось вызывать невестку, чтобы та её забрала. Амину я видела мельком, но заметила, что она такая… кругленькая стала.

Я комкаю салфетку в руке, откинувшись на спинку стула.

— Да… очень. В начале ноября уже рожать.

Как бы я ни отмахивалась, стоит в голове щёлкнуть знакомой фамилии, как дёрганое состояние возвращается вместе с ассоциациями. Всё слишком тесно связано. Тонко связано. Лалиевы и шторм.

Клац! И я опять разболтанная, будто внутри вместо костей — кукольные шарниры.

Мне тогда не понадобилось дожимать Амину до конца, хотя вопросов у меня хватало. Возможно, потому что было стыдно. А может, потому что впервые. Я никогда не сталкивалась с ревностью. Никогда не примеряла на себя роль обманутой жены. Не знала, каково это, до недавнего времени, потому что любовь моего мужа всегда казалась чем-то стабильным. Чем-то привычным и надёжным, что я ни разу не подвергала сомнению. Как и его верность, потому что возможностей изменить у него было предостаточно. Но всё когда-нибудь случается впервые.

Помню, как перед свадьбой Лалиевых мы с девочками пересматривали видео с мальчишника Рустама в сауне. Там было много алкоголя, разврата и шлюх. Их пускали по кругу. Трахали во все щели. Кажется, Свят чуть ли не единственный из компании сидел с покерфейсом, курил кальян и попивал пивко, пока вокруг звучали стоны и мелькали картинки будто из дешевого порно. Девочки своих — простили. Мальчишник же. Можно. Так принято. А я своим тогда гордилась, хотя ни разу ему об этом не сказала. Потому что считала это чем-то само собой разумеющимся.

Возможно, поэтому мне по-настоящему страшно даже краем глаза смотреть в сторону той самой девушки волонтёрки-детдомовки, которой удалось залезть в штаны моему мужу. Вдруг она умнее? Красивее? Привлекательнее? У меня есть масса способов узнать, кто она. Но я предпочитаю жить в подвешенном состоянии. В неведении. Потому что так проще.

— Я вот думаю, может, нам тогда стоило поступить иначе, Тася… — негромко бросает мама, опуская взгляд в пустую тарелку. — По-другому… Каждый день себя за это корю…

Я вздрагиваю, как от пощёчины. Пытаюсь проморгаться, но дыхание уже сбивается, а перед глазами начинает плыть.

— Ты ни в чём не виновата… — глухо говорю я, хотя сама, скорее всего, нуждаюсь в этих словах сильнее. — Всё сложилось так, как должно было быть...

Мама предлагает остаться у неё на ночь, посмотреть фильм и выпить немного вина. Раньше я редко соглашалась. Только если знала, что Свят всё равно задержится на работе допоздна. Но сегодня всё по-другому. Сегодня, как и вчера, и позавчера, мне просто не хочется возвращаться домой.

В комнате, которую я занимала до свадьбы, чисто и пахнет кондиционером для белья. Я захожу, чтобы переодеться, но вместо этого падаю на кровать, утопая в подушках.

Взяв в руки телефон, открываю мессенджер и пробегаюсь взглядом по списку диалогов. Чат с мужем закреплён в самом верху. Сразу под ним — чат с мамой.

На часах десятый час вечера, поэтому кружочек рядом с пустой аватаркой Свята светится зелёным.

Я медлю, прежде чем написать ему. Обдумываю текст. После вскрывшейся правды мы продолжаем жить вместе. Продолжаем пересекаться. Продолжаем мучить друг друга. Мы чёртовы мазохисты или грёбаные трусы, но никто из нас ни разу не произнёс слово «развод». Впрочем, и слов друг другу за эти две недели мы сказали столько, что можно пересчитать по пальцам одной руки.

В нашей квартире царит ненависть. Там жутко несёт разочарованием. Оно везде. В крови, под кожей, в каждом вдохе.

Я знаю, что ко мне у Свята его, возможно, даже больше, чем у меня к нему, но скидывать со счетов его косяк не хочу. Он слишком весомый для меня. Слишком удушающе тяжелый. За него я размазала мужа почти беспощадно. Припечатала так, что отыграть всё назад уже вряд ли получится. Впрочем, и не надо.

Я понятия не имею, на какой стадии принятия нахожусь, но меня всё ещё потряхивает, когда я набираю сообщение:

«Меня сегодня не будет дома. Не жди…»

Хмыкаю.

А он ждёт?

Стираю полностью. Каждую букву.

«Привет! Я сегодня у мамы… у подруг… у любовника».

Завожусь, пока отбиваю пальцами по виртуальной клавиатуре. Потому что не сходится. Потому что спокойно переживать период, когда мир переворачивается кувырком, я не умею. Поэтому справляюсь так, как получается.

Пока я методично, с болезненным упорством вбиваю очередной гвоздь в крышку гроба нашего брака, Свят пишет первым:

«Где ты?»

Сердце колотится как ошалелое. Я пролистываю переписку вверх, туда, где между нами всё было хорошо. Или не было, но мне так казалось. И чувствую, как горло душит проклятая ревность.

Я не узнаю собственного мужа. Не чувствую. От него осталась только оболочка. Красивая оболочка. С красивым телом. Но с абсолютно пустой душой. Больше нет того преданного, чуткого и безумно любящего меня Святика. Хотя, возможно, это для меня его больше нет. А для кого-то другого — вполне.

По-хорошему нам бы развестись, пока ещё есть шанс сохранить друг к другу хоть что-то человеческое. Но вместо этого мы продолжаем барахтаться в собственном шторме, утягивая друг друга всё глубже и глубже, хотя единственный шанс спастись — это вовремя отпустить.

«Где-то», — всё-таки отправляю сообщение и прячу телефон под подушку.