54

Слыша, как муж собирается на работу, я продолжаю лежать и смотреть в потолок, задержав дыхание. Особенно в тот момент, когда его шаги звучат возле некогда общей спальни.

Я не выхожу его провожать. Не целую в щёку. Не желаю хорошего дня, как делала это тысячу раз до этого.

Свят не пытается меня позвать. Не заходит попрощаться. Не утыкается лбом в мой лоб и не притягивает к себе — сонную и растрёпанную, обещая вернуться пораньше.

Входная дверь захлопывается ровно в семь утра, разнося по квартире глухое эхо.

Пульс резко возвращается в норму. Дыхание выравнивается. Тело избавляется от панического спазма.

Я жду, что рано или поздно адаптируюсь. Перестану ждать. Цепляться за прошлое. Реагировать на каждый долбаный шорох в квартире.

Возможно, если мы упрямо будем делать друг другу больно и шаг за шагом отказываться от созданных годами ритуалов, чувства рано или поздно просто сотрутся. Наверное, именно так и рушится любовь. Не по щелчку. А после совокупности ошибок, разочарований и недосказанностей. Досказанностей тоже, когда каждая фраза бьёт чётко в цель.

Даже интересно… кто из нас не выдержит первым? И кто первым решится отпустить?

Подсунув подушку Свята себе под спину, устраиваюсь почти сидя.

Общая семейная кровать теперь исключительно моя. Муж ночует в гостевой. Это даже удобно, потому что расстояние, пусть и самое маленькое, является единственным способом не уничтожить друг друга. Иногда мне кажется, что стоит нам приблизиться на расстояние меньше, чем два метра, нас попросту замкнёт.

Я кожей чувствую, как Свят напрягается каждый раз, когда я оказываюсь рядом. Это взаимно, чёрт возьми, потому что меня рядом с ним штормит ничуть не меньше.

«Что стало последней точкой перед вашим разводом?», — пишу сообщение Сене, нервно прикусывая губу.

Я не особо подбираю слова. Просто жму отправить, пока не успела передумать.

Город постепенно оживает. Я не вижу этого из-за плотно задёрнутых штор, но слышу проезжающие под окнами машины, гул голосов и раздражающий лязг мусоровоза.

Несмотря на раннее утро, Арс появляется в сети почти сразу же. Что-то набирает. Я, наверное, не особо жду глубоко философских ответов. Просто устала вести бесконечные внутренние диалоги с самой собой. Лучше уж с кем-то, кто не осудит и не сдаст меня окружению. Кто-кто, а Фролов точно умеет хранить секреты. В нём я уверена почти как в себе.

«Для подруги спрашиваешь?» — высвечивается в переписке.

Мои губы вздрагивают.

Уверена, Сеня всё прекрасно понимает. Ладно, если не всё, то многое. В том числе и то, что настолько близких подруг, для которых я бы узнавала подобное, у меня почти нет.

«Для неё самой», — отвечаю почти без заминки.

«Я наберу?»

«Нет».

«Тогда приеду?»

Да боже мой. Что с ним такое?

Я сейчас совершенно не в том состоянии, чтобы встречаться и разговаривать по душам с глазу на глаз. Через экран — да. Пожалуйста.

«Не стоит. Я просто спросила. У меня сегодня всё равно много дел».

Кое-как собрав себя воедино, я завтракаю на скорую руку, чтобы хоть чем-то забить желудок, вяло перебираю вещи в гардеробной и еду в лофт, выбрав самую удобную одежду из возможных.

На днях мне писала Оля. Спрашивала, когда я планирую вернуться к коллективу на выставку. Судя по отчётам, которые мне присылают, мои картины почти не продаются. Готова поспорить — их просто задвигают куда-нибудь в самые неприглядные углы. Намеренно. Ну не может быть такого, чтобы в Праге, Амстердаме и Вене продажи были на уровне, а в новых городах — резко встали.

Другие люди? Другие вкусы? Сомневаюсь. Поэтому желания налаживать контакт и лететь на выставку у меня пока нет.

Я осваиваюсь дома. Беру картины на заказ. Провожу ивенты. Почти всё так, как когда-то хотел Свят. Я рядом. Только теперь с одним значительным нюансом.

Вопреки моим убеждениям, что разговор о разводе может подождать, Арс считает иначе.

Он приезжает в студию под конец дня, как раз в тот момент, когда я сижу на подоконнике, сложив ноги по-турецки, и рисую картину для салона красоты.

Проблема в том, что состояние души требует вычеркнуть из палитры все светлые и яркие краски. А заказ, как назло, завязан именно на них. В итоге работа идёт тяжело и мучительно медленно. На одном голом упрямстве.

— Насколько мне не изменяет память, на индивидуальный урок ты не записывался, — говорю Сене, покусывая кончик кисти.

Проведя рукой по коротким волосам, он сбавляет темп, с которым буквально влетел в это пространство. Дышит учащённо, на лбу поблёскивают бисеринки пота, а на губах играет едва уловимая улыбка.

— Всё верно, Тая. Я как-то понадеялся, что ты, как и в прошлый раз, всё-таки выкроишь время для друга. Зря, да?

Преодолев расстояние до подоконника, Арс садится рядом и откидывается спиной на оконную раму. Дышит уже почти мне в спину. Или куда-то в плечо. Из-за чего продолжать рисовать становится практически невозможно.

Я не могу ни сконцентрироваться, ни расслабиться, поэтому поочерёдно закрываю баночки с краской, а перед тем как пойти промывать кисточку под водой — оставляю мазок на щеке Сени.

— Какой же ты все-таки упрямый.

Фролов не ругает меня. Не злится. Даже не пытается стереть краску с кожи.

Просто хрипловато произносит:

— Хочешь, сгоняем за город? Друзья показали одно классное место. Там тихо, вкусно готовят, природа вокруг, отменный кальян… И почти нет людей. Заодно обсудим ситуацию твоей подруги.

Это настолько заманчиво, что я уже мысленно переношусь туда, целиком и полностью доверяя вкусу лучшего друга, который тонко чувствует моё настроение.

Вливаться в люди — последнее, чего мне сейчас хочется. Именно поэтому я и отказалась от арт-тусовки. А вот поговорить в уединении с человеком, рядом с которым не нужно постоянно быть начеку, как с собственным мужем, кажется очень даже правильной идеей.

— Хочу, — без особых усилий признаю. — Только я в рабочей одежде. Ничего на смену не брала. А если поднимусь переодеваться домой — уже никуда не захочу ехать. Пообещай, что там не будет толпы.

Арс вскидывает руки вверх, широко улыбаясь:

— Обещаю.

Поднявшись с подоконника, я беру салфетку, подхожу к нему и утыкаюсь ногами в его колени, тщательно стирая краску со щеки.

У Сени правильные черты лица. Прямой нос, выраженные скулы, нормальный лоб. Не слишком высокий и не низкий. Я смотрю на него в первую очередь как художник. И лишь совсем немного — как женщина.

То, как он смотрит на меня, заставляет переступать с ноги на ногу, будто я стою на раскалённых углях. Потому что во взгляде лучшего друга, оказывается, слишком много настоящего… мужского интереса. Того самого, который раньше я старательно игнорировала, списывала на особенности характера или слишком тёплое отношение ко мне.

Не то чтобы шоры спадают… Просто когда мир перестаёт вращаться вокруг одного-единственного человека, восприятие меняется.

Теоретически получается, что мой муж, возможно, действительно был прав насчёт Фролова. Что я нравлюсь ему совсем не как подруга. От этой мысли тело бросает то в жар, то в холод, потому что я искренне считала нас друзьями, способными общаться без всякого подтекста всю жизнь.

Выходит, дружбы между мужчиной и женщиной действительно не бывает? Кто-то обязательно хочет большего? Или всё-таки существуют исключения?

Прямо в шортах и майке я спускаюсь к стоянке, где оставила машину, и, получив от Арса геолокацию, мчу туда.

В дороге мне не скучно. Возможно, потому что мы гоняем наперегонки.

Я то объезжаю серую Ауди, то нарочно сбрасываю скорость, то демонстративно подрезаю, прекрасно зная, что мне обязательно подыграют в этом дурацком бессмысленном соревновании.

Точка сбора находится километрах в тридцати от города, у самого моря, на первой береговой линии. Людей здесь действительно почти нет. Не потому, что место плохое. Просто новое, ещё не раскрученное.

На территории есть бассейн, беседки, скрытые полупрозрачной тканью, домики-сферы и лаунж-зона у ресторана с мягкими креслами-мешками и гирляндами, развешанными по деревьям.

Я сажусь подальше от колонок и начинаю листать меню.

Сеня располагается напротив, специально придвинув своё кресло-мешок ближе к моему.

Он занимает расслабленную позу, давая мне время освоиться, заказать безалкогольный мохито и фрукты, прежде чем я всё-таки возвращаю разговор к теме, которая всплыла ещё в переписке:

— Так что насчёт развода? — спрашиваю я, закинув ногу на ногу и лениво покачивая носком кроссовка в воздухе. — Насколько я понимаю, это слишком конфиденциальная информация, чтобы обсуждать её по телефону.

У Фролова в руке холодная бутылка колы, которую он осушил наполовину, едва её принесли. В выражении его лица — ни грамма насмешки. И злорадства тоже нет, несмотря на всю его нелюбовь к моему мужу.

— Я не охуеть какой спец по разводам, Тая, — слегка разводит руками Арс. — У меня в жизни был всего один. Так что твоей подруге это вряд ли сильно поможет.

— Да говори уже, — цокаю языком я.

— Окончательно я понял, что нам пора разъехаться, когда мы с Соней срались даже во время секса.

— Задорно…

— Очень. Потом не стало и его, потому что мы тупо перестали хотеть друг друга. Хорошего между нами не хватало, чтобы перекрывать всё плохое. И в какой-то момент мысль о разводе уже не вызывала ни сожаления, ни боли. Скорее наоборот.

Внутри всё дребезжит, когда каждый из этих пунктов я невольно примеряю на себя. Я запуталась настолько, что уже не понимаю, что из этого действительно про нас, а что — просто эмоции и обиды.

— А если пока качаешься туда-сюда? — глухо спрашиваю я.

— Может, твоей подруге для начала попробовать сходить с мужем на терапию?

Фоном играет музыка. Но настолько тихо, что её почти не замечаешь. Наверное, потому что у меня в ушах чуть ли не набатом стучит пульс.

— Ей не хочется ничего спасать. Мужу тоже. Не хочется ни диалога, ни компромиссов, ни близости, но при этом разойтись им тоже страшно. Трусы, короче. Оба.

Я пытаюсь рассмеяться, но вместо смеха из меня вырывается какой-то странный булькающий звук.

— Ну, это нормально, — кивает Арс. — Особенно если люди долго были вместе.

— Долго… — тихо откликаюсь я.

— Мы с Соней, прежде чем окончательно разойтись, дважды пытались заново сойтись. Это очень… очень индивидуально.

Я промаргиваюсь, глядя на него и потягивая через трубочку коктейль. К сожалению, за меня никто не примет решения. Никто не подскажет, как поступить правильно. Разве что сам Свят.

— Что-то ты совсем загрузилась, Матросова, — усмехается Арс, вычерчивая взглядом зигзаги по моему лицу. Затем пружиной поднимается с кресла и протягивает мне руку: — Пойдём лучше потанцуем. Песня хорошая, слышишь?