57

— Тебе положить салат? — спрашивает Тая, держа в руках стеклянную посудину и почти не глядя на меня, будто говорит сама с собой.

В моей тарелке пусто. Не из-за голода. Просто аппетит так и не появился.

— Не хочу, спасибо, — глухо отзываюсь.

Кивнув, жена убирает посудину и тянется к стакану с соком. Почти не ест, как и я. Зато много пьёт и много разговаривает. Правда, с кем угодно, только не со мной.

Я не знаю, как со стороны выглядят наши отношения. Для гостей или родителей. Но изнутри они ощущаются как хождение над пропастью. Баланс держать не получается. Осторожно двигаться — тоже. Я всё чаще удивляюсь, почему мы до сих пор не ебнулись вниз.

Как только гости рассаживаются за столом, я по привычке пытаюсь закинуть руку на спинку соседнего стула, но Тая так резко отстраняется и так явно показывает, насколько ей неприятен мой жест, что приходится одёрнуть себя и убрать руки на бёдра.

О том, что поводом для этого застолья стала годовщина Матросовых, я узнаю уже позже, постфактум.

Насколько мне не изменяет память, родители Таи всегда отмечали эту дату вдвоём. Обычно просто уезжали в круиз. Без лишнего шума и пафоса. Настолько масштабная организация — впервые. Кейтеринг, официанты. Полный дом людей. Возможно, дело в самой дате. Тридцать лет со дня свадьбы всё-таки.

Несмотря на дерьмовое настроение, я вполне нормально включаюсь в разговоры о политике, тачках и курсе валют. Даже с Мамонтом и Графом. Оба настроены вполне дружелюбно. Хотя раньше мы особо не пересекались. Не из-за конфликтов, просто не было причин. Я только в общих чертах знаю, что у Мамонта ресторанный бизнес, а у Графа — сетка заправок.

— Дочь, ну давай, скажи уже тост любимым родителям, — просит Матрос, довольно развалившись на стуле и кайфуя от вечера.

Болтовня за столом как по команде стихает.

Тая шутливо закатывает глаза, но быстро собирается с мыслями и поднимается с места.

Я ещё в подростковом возрасте уяснил, что перетягивать на себя одеяло или конкурировать с родителями за внимание, — тупиковая затея, ведущая в никуда.

Мне не хотелось становиться причиной её конфликтов с ними, потому что жена была очень привязана и к матери, и к отцу, но избегать этого удавалось не всегда. Как бы там ни было, как бы негативно я временами ни относился к Матросу, нельзя было отрицать очевидное: для Таи мнение семьи действительно многое значило.

— Мам, пап, — звонко произносит она, приподнимая бокал. — Я вами горжусь. Правда. Очень.

Прежде чем посмотреть на жену, замечаю, как Леонид Петрович расплывается в улыбке, словно Чеширский кот, а его тяжёлый, всегда жёсткий взгляд вдруг становится каким-то размякшим.

Он тут же выпрямляется, заметно приободряется и показывает жене на пустой бокал с виски, собираясь поддержать тост дочери.

Я пялюсь на Таю снизу вверх, машинально отмечая розовый румянец на щеках, тонкую шею и нервно подрагивающие от волнения пальцы.

Возможно, у меня не самый покладистый характер, но зацикливаться на обидах — не про меня. Сейчас я тоже не зациклен. Это другое. Внутри пусто. Там просто нахуй выжгло всё к чертовой матери.

После некоторых слов начинаешь сомневаться вообще во всём, что было за эти десять лет брака.

— Тридцать лет вместе — это, конечно, мощно, — продолжает Тая. — Но мне кажется, дело даже не в цифре. А в том, что за все эти годы вы каким-то образом не потеряли желание разговаривать, слышать и заново выбирать друг друга. Каждый божий день. Из года в год. Наверное, в этом и есть настоящая любовь. В желании оставаться рядом, даже когда тяжело. В умении не отворачиваться друг от друга. В способности беречь. Мам, пап… Спасибо, что показали мне именно такую семью.

Гости взрываются аплодисментами, одобрительным гулом и звоном бокалов.

Кто-то выкрикивает «Горько!», и Матросовы, хоть и заметно смущаясь, всё-таки обмениваются коротким поцелуем.

Пользуясь перерывом, я со скрипом отодвигаю стул и, бросив Тае, что скоро вернусь, выхожу на задний двор.

Под козырьком беседки шум из дома звучит приглушённо. Как раз достаточно для того, чтобы хотя бы несколько минут постоять в одиночестве, унять раскачавшийся пульс и стереть с лица ебучую маску спокойствия.

Я втягиваю дым с жадностью, до першения в горле, за одну затяжку скуривая почти треть сигареты.

Как бы мне ни хотелось ни с кем контактировать, на веранду выходит Матрос, хлопает себя ладонями по карманам и меняет траекторию в сторону беседки.

У меня нет ни одной догадки, что ему от меня нужно. Возможно, потому что в башке полнейший бардак. А может, потому что наши дела всегда шли параллельно и почти не пересекались. Не было необходимости.

— Опять взялся за старое? — цокает языком и подпирает плечом деревянную опору.

На заднем дворе тускло горят фонари. Я не слишком хорошо вижу мимику его лица, но примерно догадываюсь, что на мою никотиновую зависимость ему глубоко наплевать.

Читать нотации он точно не станет. Я ему не сын. Никто. Просто это такой заход издалека. Через безопасную тему.

— Да. Временно, — слегка пожимаю плечами, приваливаясь бёдрами к столу.

Мне приходится выслушать историю о том, как Валерия Романовна, когда только родила Таю, вымочила сигареты мужа в молоке, высушила их на батарее и сунула обратно в пачку. По словам Матроса, вкус был настолько мерзким, что курить ему расхотелось почти на год. А потом всё по новой.

Я кручу между пальцами сигарету и тушу окурок в металлической пепельнице.

Сунув руки в карманы, периодически киваю и обращаю внимание на непривычно расслабленную интонацию. Если не знать, какие между нами отношения, можно подумать — приятельские.

— Что у тебя с Семёном Алексеевичем, Святослав? — наконец спрашивает тесть.

Я прикидываю, насколько честно в принципе стоит отвечать. Раньше бы всё заранее просчитал, взвесил и продумал. Сейчас же в целом похуй — что было, что происходит и что будет дальше.

— Да так. Возникли кое-какие недопонимания, — выталкиваю из себя ответ.

Стряхнув пепел под ноги, Леонид Петрович бросает взгляд на веранду и снова смотрит на меня.

На улицу понемногу выходят гости, но беседка стоит достаточно далеко, чтобы наш разговор оставался недоступным для чужих ушей.

— Я могу поговорить с тобой начистоту, Свят? Но это должно остаться строго между нами.

— Ну, — отзываюсь без особого интереса.

Матрос давит окурок подошвой и резко сбавляет тональность из-за чего мне приходится слегка напрягать слух:

— Как-то так нехорошо вышло, что Куратор откинулся с зоны и слишком борзо полез в чужие дела. До отсидки он был одной из самых влиятельных фигур в городе, это бесспорно. Но времена уже не те. И правила поменялись. В итоге собрался круг людей, которым он сейчас стоит поперёк горла. Настолько, что проблему хотят решить... кхм, скажем так, радикально.

Я широко улыбаюсь, хотя в висках моментально начинает щёлкать, как заклинивший механизм.

— Допустим. И при чем здесь я?

— Насколько я знаю, у тебя сейчас проблемы сразу по двум фронтам, Святослав, — размеренно говорит Матросов. — У следаков на тебя уже лежит досье, которое пока просто ждёт своего часа. И параллельно у Семёна к тебе появился финансовый интерес. Что из этого серьезнее — непонятно. Но я бы все-таки поставил на второе.

Тесть делает короткую паузу, а потом продолжает так же ровно:

— Поэтому предлагаю закрыть этот вопрос уже совместно. С тебя — сотрудничество с Куратором. Помощь по грузам, толковый контракт. Всё как он хочет. Сделаешь вид, что принял его условия и готов тесно работать. Пару недель, может чуть больше. А потом у него совершенно случайно всплывёт слишком проблемный груз. Наркота или оружие — неважно. Может, два в одном. Это детали, которые лежат уже на мне.

Мы сцепляемся взглядами.

Не могу сказать, что сильно удивлён. В свете последних событий это вряд ли возможно. Так как порог охуевания у меня заметно сместился.

— То есть задача в том, чтобы подставить Куратора моими руками. И что я с этого получу? — задаю первый попавшийся вопрос, который крутится на языке.

— О чём точно можешь не переживать, — досье, которое лежит у следаков, просто исчезнет. Ещё… — Матрос чешет затылок. — Ну... Я останусь тебе должен. Лично. Попросишь потом что угодно.

Шумно выдыхаю, переваривая услышанное.

— Почему я должен верить вам на слово?

— А кому верить, Святослав? — хмыкает Леонид Петрович. — Лалиеву, что ли? Я тебя умоляю. Этот пиздюк при первой же возможности пустит тебя под каток.

Вариант, который мне предлагают, я слушаю молча и предельно внимательно, почти не шевелясь и ощущая, как за ребрами сильнее натягивается напряжение.

Я обещаю подумать. Отец Таи не торопит, только просит не затягивать с решением, потому что его ждут партнёры, которые, собственно, подтянулись сюда не ради годовщины.

Оторвавшись от стола, я обхожу Матроса и направляюсь к дому, но где-то на полпути он окликает меня, перескакивая на новую тему:

— У вас с Таей, смотрю, сейчас нелады, да?

Меня прошибает током вдоль позвоночника, что аж мышцы сводит.

— Не-а. Вам показалось, — бросаю в ответ.

— Я же не слепой, Святослав, — без особого нажима говорит тесть. — Свою дочь как облупленную знаю. То её к родителям силком не загонишь, то чуть ли не каждый день здесь ошивается и отогревается у матери под крылышком. Да и с Фроловым я её недавно в городе видел. Смеющуюся, живую. Не такую, как сейчас рядом с тобой.

Мне казалось, что мы охуеть какие актёры, а по факту спалились с полпинка.

Визуально я никак не реагирую, но мне стоит огромных усилий повторить тот же ответ, что и до этого.

Показалось. Просто, блядь, показалось...

Матрос за моей спиной хрипло смеется, явно не купившись ни на одно моё слово, и эта его снисходительная реакция проходится наждачкой по моим нервам:

— Дети, дети… Неужели уже наигрались в свою любовь?