Глава 22.

* Алина *

* 

Максим ушел на работу рано, оставив на столе записку: «Вернусь к восьми. Если что — звони». Я все равно не собиралась звонить и тревожить его.

Чай остывал в кружке, пока я сидела на кухне, глядя в окно. Все, что сказала Светлана Ивановна, — каждая ее улыбка, каждый поддерживающий комментарий — застряло в голове, как осколки. Казалось, если еще раз переберу их по порядку, все сложится в картину, но чем больше я пыталась, тем сильнее расползалось все, во что я верила.

Я записалась к Виктории Павловне, уже почти родному своему врачу, прямо с утра. Сказала, что это срочно, а она нашла для меня окно в графике.

Кабинет встретил меня тем же запахом кофе и книг, а Виктория Павловна сидела, как всегда, в мягком кардигане и с чуть усталыми глазами, но внимательной улыбкой.

 — Что-то случилось, — сказала она, как только я села. Это был не вопрос, а констатация факта.

 — Мы нашли женщину. Маму Алины Ковалевой, — я выговорила это почти шепотом. — Она рассказала все. Или все то, что считает правдой.

Я рассказала ей о встрече. О том, как в каждой детали из уст этой женщины рушилась моя «биография»: не художница, не бариста, не архитектор, не та, кем я себя помнила. Все оказалось выдумкой.

— Как вы думаете, зачем Лена… зачем я это сделала? — спросила я, запнувшись. — Я же, получается, придумала человека?

Виктория Павловна склонила голову.

 — Если опираться на факты, Лена могла услышать имя Алины в больнице. Например, от медсестры, случайно, мимоходом. Подсознание цепляется за такие вещи, особенно в состоянии травмы.

 — Но зачем придумывать целую жизнь?

 — Это не совсем «зачем», — мягко ответила она. — Это защитный механизм. Потеряв контроль над реальностью, человек может создать для себя историю, которая кажется безопасной. Ваша «Алина» могла быть такой — с увлечениями, привычками, которые ближе вам. Это помогает не утонуть в хаосе.

Я молчала. Логика врача выглядела убедительной. И в то же время хотелось найти хоть одну щель, через которую эта «правда» могла бы ускользнуть.

 — Значит, все, что я помнила, не мое?

 — Необязательно, — сказала она. — Иногда в такие истории просачиваются настоящие детали, просто они перемешаны с фантазией. Но да, образ в целом мог быть полностью сконструирован.

Я слушала и чувствовала, как странным образом становится легче. Потому что необъяснимое стало объяснимо. Потому что это не мистика, не чья-то игра, это просто мой же мозг, который пытался меня спасти.

— А если… если я уже не хочу возвращать себя прежнюю? — спросила я, когда смогла восстановить сбившееся дыхание.

 Виктория Павловна чуть улыбнулась:

 — Тогда оставайтесь собой нынешней. Но теперь осознанно, — она потянулась к столу, достала аккуратную кожаную папку и вынула оттуда карточку. — Это контакт моего коллеги, Аркадия Михайловича. Он нейропсихолог, работает с последствиями амнезии и травм. Я бы хотела, чтобы вы сходили к нему хотя бы пару раз. Теперь, когда проблема стала еще понятнее, и наши действия могут стать конкретными.

Я взяла карточку, хотя еще не решила, позвоню ли.

— И… — она помолчала, подбирая слова, — я хочу предложить вам мягкий препарат, который поможет снять фоновую тревожность и нормализовать сон. Вы слишком долго держите все на адреналине. Это как пытаться зашить порез на бегу — швы все равно разойдутся.

— Я не хочу пить таблетки, — вырвалось у меня почти автоматически.

 — Это не «тяжелая химия», — спокойно ответила она. — Но без отдыха психике будет сложнее. Это временно, уверяю. Помощь, а не замена вашей воли.

Я кивнула, не глядя. Внутри все сопротивлялось, но карточка в руках и листок с названием препарата в сумке были слишком осязаемыми, чтобы отмахнуться.

— И еще, — сказала Виктория Павловна напоследок. — Если вы начнете вспоминать что-то новое, не спешите верить первому образу. Запишите, разберите. Иногда то, что кажется памятью, на самом деле проекция.

Я вышла из кабинета с ощущением, что держу в руках план побега из собственных иллюзий. Но впереди был длинный путь — и я пока не знала, хватит ли мне на него сил.

Я шла от клиники медленно, потому что спешить было некуда. В сумке лежала визитка Аркадия Михайловича и рецепт на маленький пузырек с таблетками, которые должны «снять фоновую тревожность» и «помочь мозгу выйти из режима спасения».

Виктория Павловна говорила спокойно, уверенно, так говорят врачи, которые точно знают, что с тобой не происходит ничего паранормального, только человеческое. И я, черт возьми, впервые была готова ей поверить.

Мама Алины Ковалевой… Она ведь смотрела на меня, как на чужую. Даже не пыталась искать сходства. Все, что я знала «о себе» — эти рисунки, кофе, какие-то смешные подробности про детство — оказалось придумано. Не память, а сказка, которой я зачем-то поверила.

Видимо, правда была сильно проще. Лена, потерявшая ребенка и память, услышала в больнице чье-то имя и, вцепившись в него, построила из обрывков фантазию. Может, так было легче, чем смотреть в лицо реальности. А те единожды сработавшие пароли тогда тоже оказались фантазией еще не восстановившегося мозга…

Я дошла до остановки, но проходящий мимо автобус даже не попыталась остановить. Вытянула из сумки визитку. Белый картон, сдержанные буквы, номер телефона. Аркадий Михайлович, нейропсихолог. Я провела пальцем по краю карточки — холодный, гладкий.

Потом достала листок с названием препарата. Таблетки обещали, что я наконец буду спать. Не проваливаться в вязкое забытье, не метаться по ночам, а именно спать. И, может, тогда станет чуть легче.

Я не чувствовала желания спорить с врачами. Только усталость и тихую, едва заметную готовность поверить, что реальность — это просто реальность.

Дом встретил тишиной. Даже Ворон не вышел, наверное, спал где-то, свернувшись клубком. Я машинально скинула пальто прямо на стул, не раздеваясь до конца.

Максима еще не было, и в этом была какая-то странная свобода, как будто у меня есть час-другой, чтобы сделать что-то, о чем он не узнает.

Я прошла в спальню, села на край кровати и уставилась в пол.

 Про маму Алины я теперь знала больше, чем хотела. Но про родителей Лены… ничего. Даже имен. Даже того, живы ли они.

Как так вышло, что я ни разу не спросила?

В груди защемило, и я встала, как по команде. Открыла шкаф, потом тумбочку. Папки с документами я видела раньше — в основном счета, квитанции, какие-то бумаги по дому. Но сегодня я искала что-то другое.

Самые старые фотоальбомы. Их было три. Два пустых, в целлофановых кармашках. И один — старый, с выцветшей тканевой обложкой. Я положила его на колени и раскрыла.

Первые страницы — пара снимков, где младенец в вязанных ползунках лежит на одеяле. Лицо неразличимо, только пухлые щеки и сжатые кулачки. Под фото кривые подписи: «2 мес.» и «4 мес.».

Дальше — пустота.

Я перевернула страницу, потом еще одну. Все. Никаких школьных фотографий, утренников, выпускного. Никаких родителей рядом. Только пара случайных кадров из первых месяцев жизни, и будто кто-то оборвал дальнейшую историю.

Я положила ладонь на обложку, почувствовала под пальцами рельефный узор ткани. И внутри что-то холодно шевельнулось: как можно жить в этом теле, носить это имя и не знать про него ровным счетом ничего?

Послышался поворот ключа в замке. Я резко захлопнула альбом и сунула его обратно в шкаф.

* Максим *

*

Я вернулся домой уже к восьми. Лена сидела в кресле, обняв колени, и, кажется, даже не заметила, как я вошел.

— Все в порядке? — спросил я, снимая куртку.

— Не знаю, — она подняла взгляд. — Можно я тебе кое-что спрошу?

В ее голосе не было той осторожности, с которой она обычно обходила «опасные» темы. Наоборот, вопрос звучал прямо, почти требовательно.

— Конечно.

Она выпрямилась, поставила ноги на пол, будто готовясь к долгому разговору.

 — Расскажи все, что ты знаешь о моих родителях. О семье. Только честно.

Я присел на край дивана напротив.

 — Ты ведь особо не спрашивала, — начал я медленно.

— Так вот и спрашиваю, — перебила она. — Сегодня поняла, что вообще ничего о них не знаю. Не помню.

Я кивнул, собираясь с мыслями:

 — Твоих родителей давно нет. Я не помню всех деталей, но, кажется, авария… Тебе было всего года два. После этого тебя воспитывал дед, Сергей Петрович.

Она моргнула, и я увидел, как напряглись ее пальцы на подлокотнике:

 — Я его не помню.

— Ты нечасто о нем говорила. Но я знаю, что он был членом Союза художников СССР, еще с советских времен. У него в мастерской висели картины, запах масляной краски стоял такой густой, что голова кружилась. Он, кажется, всерьез считал, что у тебя талант, и, в общем, что из тебя должна была получиться художница. Поддерживал в этом.

Лена чуть наклонилась вперед:

 — Поддерживал — это как?

Я усмехнулся без радости:

 — По-своему. Он был строгий, даже суровый. Заставлял тебя вставать в шесть, рисовать натюрморты часами, копировать классиков. Учил анатомии, перспективе, делал замечания, если мазок не тот. Но при этом гордился каждой твоей удачной работой. Помню, ты рассказывала, как он показывал мне твою серию этюдов с березами и говорил: «Смотри, как у нее свет получается, не хуже, чем у Левитана».

Она слушала внимательно, не перебивая.

— Он умер еще до нашей встречи, — продолжил я. — Год или два до того, как мы познакомились. После него осталась квартира и мастерская. Я помню, что ты ее продала, сказала, что не можешь там находиться, слишком много воспоминаний.

Лена откинулась на спинку кресла, но в ее взгляде появилась какая-то новая тень — смесь растерянности и чего-то похожего на сожаление.

 — Я ничего этого не помню, — тихо сказала она. — Ни мастерской, ни берез, ни себя там.

— Значит, будем вспоминать вместе, — сказал я, хотя сам понимал, что часть этих картин теперь существует только в моих словах.

Она кивнула, но я видел, что разговор на этом для нее не закончился. Ее вопросы еще не иссякли.

— А какой я была? — спросила она, и в ее голосе не было ни вызова, ни игры — только честный интерес, почти детский.

Я задержал дыхание, подбирая слова:

 — Ты была другой. Меньше смеялась. Всегда осторожная, сдержанная, будто держала себя на расстоянии от всех. Даже от меня вначале.

— Замкнутая? — уточнила она.

— Скорее собранная. Тебе всегда нужно было, чтобы все было «как положено». Если мы шли в галерею — ты читала все о художнике заранее. Если ужин — все должно быть по рецепту, без импровизаций. Ты много работала над каждой картиной, могла неделями переписывать один и тот же кусок, пока не добьешься идеала.

Она чуть улыбнулась краем губ:

 — Звучит как человек, который живет только ради дела.

— В чем-то да. Но ты была верна себе. Даже когда я говорил, что можно проще, ты отвечала: «Проще не значит лучше». И еще… — я замялся, но все же добавил: — Ты тогда редко позволяла себе вот так просто сидеть, разговаривать, пить чай без спешки.

Она задумалась:

 — А тебе какая нравилась больше?

Я на секунду отвел взгляд:

 — Мне нравишься ты. Сейчас. Но и ту я любил. Просто это чуть разные люди.

Она кивнула, но я заметил, как ее пальцы чуть сжались на подлокотнике кресла:

 — И ты все это время знал, что я другая?

— Я знал, что ты изменилась, — сказал я честно. — Но не считал, что это плохо.

Мы еще немного посидели в тишине. В кухне тихо щелкнул чайник. Лена поднялась и пошла налить нам по чашке.

— Твой дедушка всегда говорил, что художник без дисциплины — это просто человек с кисточкой. Мастерская у него была, кстати, в Петербурге. Не в Москве. Ты из Северной столицы.

Лена подняла на меня взгляд:

— В Петербурге?

— Да. Он там жил почти всю жизнь. Даже в отпуск уезжал не на море, а в Карелию, «за правильным светом».

Она какое-то время молчала, будто переваривала услышанное.

— Знаешь… — наконец сказала она, — я хочу туда.

— Куда? — я улыбнулся, хотя ответ уже был очевиден.

— В Петербург. Посмотреть на этот город… на то, что он видел. Может, даже найти его мастерскую. Не знаю, получится ли, но я хочу попробовать.

— Ладно, — легко согласился я. — Поедем.

Она удивленно подняла брови:

— Вот так просто?

— А почему нет? Иногда надо делать что-то просто потому, что хочется.

Через несколько дней мы сидели втроем за кухонным столом: я, Лена и Варя. На столе лежала большая карта Петербурга, рядом — ноутбук с открытым сайтом отелей. Варя с азартом показывала на фотографии:

 — Смотрите, тут бассейн! И еще река! А можно, чтобы мы пошли в музей с рыцарскими доспехами?

 — В Петербурге? — усмехнулся я. — Думаю, можно.

 Лена улыбалась, глядя на дочку, и иногда поддакивала, хотя больше смотрела на снимки старых улиц и мостов.

 Мы спорили, куда пойти в первый вечер: Варя голосовала за аквапарк, Лена — за прогулку по набережной, а я мечтал о вечернем Петергофе. В итоге решили, что составим план так, чтобы каждый день был «чьим-то».