Глава 21.

* Алина *

* 

Максим стоял у плиты в старой футболке и джинсах, сосредоточенно переворачивая блинчики. Увидев меня, чуть улыбнулся: не так, как улыбаются ради вежливости, а с тем самым мягким теплом, от которого в груди становится легче.

— Доброе утро, — сказала я, облокачиваясь на дверной косяк.

 — У нас завтрак чемпионов. С чаем или с кофе?

 — С кофе, конечно. И с вареньем, если оно еще живо в холодильнике.

 — Живее всех живых, — усмехнулся он.

Мы ели за большим столом, говорили о ерунде. У окна Ворон лениво наблюдал за птицами, а где-то далеко гудел поезд.

Все было просто. Слишком просто, чтобы не бояться, что это закончится.

 Я ловила себя на том, что вглядываюсь в него дольше, чем обычно, как будто пытаясь запомнить каждое движение, каждую улыбку. Мы успели пройти вместе слишком много, чтобы не ценить это утро.

Максим поднял взгляд и поймал мой:

 — О чем думаешь?

 — Так… ни о чем конкретном, — ответила я, хотя внутри уже складывался вопрос, который мог бы изменить многое. Но пока я держала его при себе.

Мы решили выбраться в город вечером, без повода, просто так. Максим предложил пройтись по набережной, а потом заглянуть в маленький ресторанчик, где он когда-то делал мне (или не мне?) предложение.

Воздух пах свежестью и чем-то сладким: то ли выпечкой из ближайшей кофейни, то ли чистым мокрым асфальтом после дневного дождя. Мы шли медленно, никуда не торопясь, все еще обсуждали какие-то пустяки, перебрасывались шутками, и он иногда касался моей руки просто чтобы напомнить, что рядом.

В ресторане было тихо, почти все столики свободные. Нам достался угол у окна, за которым горели уличные фонари и пробегали редкие прохожие. Официант принес вино, и мы заказали пасту и десерт «на двоих».

— Знаешь, я давно так не отдыхал, — сказал Максим, крутя бокал в руках. — Все время либо работа, либо заботы, а тут… просто мы.

 — Может, нам чаще так надо? — спросила я.

 — Может, и надо.

Он взял мою ладонь, просто держал, глядя поверх бокала куда-то в сторону, но пальцы были теплые, крепкие. И в этот момент я поймала себя на странной мысли: как много всего он знает обо мне, и как мало я знаю о себе.

Мы вышли из ресторана поздно, город уже затихал, а воздух стал прохладнее. Максим снял шарф и обмотал его вокруг моей шеи, поцеловав в висок. Мы гуляли еще пару часов, пока снова не пошел дождь.

 — Пошли домой, — сказал он. — Завтра обещали солнце.

Когда мы вернулись, Максим быстро успел приготовить поздний ужин, пока я переодевалась в его старую, мягкую рубашку. Он поставил на стол свечи: не пафосные, а те, что мы когда-то купили на распродаже в супермаркете, просто потому что «будет уютно».

Я была сыта еще после ресторана, но продлить атмосферу этого дня все-таки хотелось, поэтому не спеша принялась за приготовленную еду. Мы ели медленно, смакуя не только еду, но и сам факт того, что все наконец спокойно. Ни визитов к врачам, ни напряженных разговоров, ни внезапных обид. Только мы, делящие этот вечер.

— Помнишь, как ты раньше все время рисовала, пока мы смотрели что-нибудь вместе? — спросил он вдруг, когда я подцепляла вилкой огурец из овощного салата.

 — Помню, — ответила я, хотя на самом деле не была уверена, что «помню», а не придумала.

 — Мне это нравилось, — сказал он. — Может, вернем эту привычку?

Мы еще немного говорили о том, что можно бы сделать вместе — поехать куда-нибудь на выходные, попробовать готовить что-то сложнее пасты, вытащить Варю на пикник. Максим был в редком настроении — мягком, открытом, без беспокойства, словно все плохое осталось в другой жизни.

Потом мы устроились в гостиной с пледом и горячим шоколадом, смотрели старый фильм, где герои все время то ругались, то мирились. Я поймала себя на том, что не помню, когда в последний раз так просто смеялась.

И вот, в какой-то момент, пока Максим отлучился на кухню за печеньем, я поймала себя на другой мысли.

 — Слушай, — сказала я, когда он вернулся, — а можно попробовать найти кого-то из родных Алины Ковалевой?

Он замер с кружкой в руках.

 — Из чьих родных?

 — Ну… из моих. Если я правда когда-то была ею. Я просто хочу узнать, что они скажут.

Максим не ответил сразу, и в его взгляде промелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать. Но все же он кивнул:

 — Ладно. Попробуем.

*Максим*

*

Когда она это сказала, я сначала решил, что ослышался.

 Не потому, что просьба была странной. А потому, что она прозвучала слишком спокойно, без надрыва, без привычного для таких разговоров страха.

—Из чьих родных? — переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ну… из моих. Если я правда когда-то была ею. Я просто хочу узнать, что они скажут, — отозвалась Лена.

Я не стал спрашивать, зачем ей это. Ответ был очевиден: она все еще искала себя. И я не был уверен, хочу ли я, чтобы она нашла «ту самую» себя, или чтобы осталась этой — новой, непривычной, но такой близкой.

Кино мы досмотрели молча. Я слушал смех за кадром старого фильма и думал о том, как вообще можно кого-то найти, если ты не знаешь, кого именно ищешь. Имя, фамилия, примерный возраст — и все. Какой шанс, что в этом городе, да и в стране, нет десятков таких же?

Но, когда мы убирали со стола, я сказал:

 — Я поспрашиваю у знакомых, гляну в соцсетях.

Она посмотрела на меня так, будто я уже сделал для нее что-то невероятно важное. И это чувство — что я могу дать ей хоть какую-то опору — все-таки было дороже всех ответов, которые мы, возможно, когда-нибудь найдем.

Поиск, правда, оказался труднее, чем я ожидал.

 Начал с очевидного — соцсети, поиск по имени. Фотографии пролистывал быстро, задерживаясь только на тех, где была хоть какая-то схожесть. Но там либо подростки, либо женщины старше сорока.

Через пару дней понял, что таким поиском «в лоб» мы никуда не придем. Позвонил паре знакомых, кто работал в ЗАГСах и МФЦ. Уточнил, можно ли «для личного поиска» узнать контакты родственников по фамилии. Разумеется, никто не мог дать мне прямую информацию, но один друг, который работал в архиве, сказал:

 — Слушай, тут была женщина, забирала дубликаты документов на девичью фамилию Ковалева. Лет сорока, может чуть меньше. Адрес далеко от твоего района, правда.

Это уже было что-то. Я записал адрес, обдумывая, как объясню все Лене.

Когда вечером мы ужинали, я сказал:

 — Кажется, есть зацепка. Женщина, предположительно из семьи Ковалевых. Не знаю, кем она тебе приходится, но… можем попробовать встретиться.

Она замерла с вилкой в руках, а потом кивнула, не задавая лишних вопросов:

 — Когда?

 — Завтра вечером. Я уже написал ей, сказал, что это по личному делу. Она согласилась.

Мы приехали на встречу чуть раньше. Адрес действительно был далековато от нас: тоже в Подмосковье, но в стареньком районе с частными домами. Нужный дом оказался таким же древним, но ухоженным: беленая кирпичная кладка, свежепокрашенные ставни, но свежие цветы в кадках на крыльце. Воздух пах мокрыми листьями и чем-то сладким, будто кто-то неподалеку только что достал пирог из духовки.

Лена шла рядом и машинально теребила ремешок сумки. Я видел, что она нервничает, но, похоже, не из-за самой встречи, а из-за неизвестности, которая за ней скрывалась.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти. Короткая стрижка, усталые, но теплые глаза. На мгновение в ее взгляде мелькнуло удивление, но она тут же улыбнулась.

 — Вы, наверное, Максим? Проходите. Я Светлана Ивановна, мама Алины.

Я услышал, как Лена тихо втянула воздух.

 — Спасибо, что согласились встретиться, — сказал я, чувствуя, как в горле становится сухо.

Мы прошли в гостиную. На столе уже стоял чайник, печенье, три чашки. Все было подготовлено, будто она ждала старых друзей.

 — Ваш супруг сказал, что вы тоже были в той аварии? — обратилась она к Лене.

— Да… — голос Лены дрогнул, но она кивнула. — Я мало что помню, но хотела узнать об этой девушке — Алине Ковалевой. Она вроде любила искусство?

— Художницей она, конечно, никогда не была, — сказала Светлана Ивановна и тихо усмехнулась, хотя в глазах блеснули слезы. — Хотя красивые вещи любила. Я ей даже мольберт покупала… Так и простоял в углу, пока я его не отдала соседской девочке.

Лена осторожно спросила:

 — А она точно никогда не рисовала? Для себя, для души… хоть немного?

— Нет, — женщина покачала головой. — Ни терпения, ни интереса. Ей проще было сфотографировать и распечатать, чем с кистью возиться.

Я видел, как Лена отводит взгляд, словно проверяя в памяти, не ошиблась ли она сама.

— А в кофейне? Она ведь работала в кофейне, да? — в голосе прозвучала едва уловимая надежда.

Светлана Ивановна удивленно приподняла брови:

 — В кофейне? Нет, никогда. Кофе она толком варить не умела. У нас дома даже кофемашины не было — чай и все.

Лена сжала пальцы на коленях, но не остановилась:

 — А в детстве она ведь любила рисовать мелом на тротуаре?

Светлана мягко улыбнулась:

 — В детстве? Любила прыгать в классики и кататься на велосипеде. А мел брала только, чтобы клеточки начертить.

— А… диплом… — Лена запнулась. — Она ведь училась в художественной академии? На архитектора?

— Ох, нет, — мама Алины на этот раз даже рассмеялась. — Юридический факультет. Пять лет в университете, потом подрабатывала — писала курсовые, дипломы. Свою работу защитила отлично. Художницей… нет. Даже близко.

Лена слушала и бледнела, а я чувствовал, как в ее голове рушится целая реальность, собранная по кусочкам из того, что она считала памятью.

Я боковым зрением заметил, как Лена чуть вздрогнула.

 — А у нее была семья? Друзья? — спросила она осторожно. — Она снимала квартиру где-то в центре, да? Одна?

— Мы были вдвоем, — тихо ответила Светлана Ивановна. — Отец ушел, когда она еще училась в школе. Друзей немного… Алина была тише воды, ниже травы в компаниях. Совсем не такая, как вы. А квартиру не снимала, мы купили ей в новостройке на юге в ипотеку. Там и жила после сдачи дома.

Лена опустила взгляд в чашку. Я видел, как крепче сжались ее пальцы на фарфоре, и понял, что эта встреча стала для нее не ответом, а новой трещиной.

Я буквально чувствовал, как Лена вжимается в спинку стула, все глубже и глубже уходя в себя.

— А… она… — губы Лены дрогнули. — Она случайно не писала стихи еще подростком?

— Нет, — Светлана вздохнула. — Не любила. Все это было «слишком» для нее. Она жила проще, чем вы думаете. Учеба, работа, спорт, вылазки на природу с небольшой компанией. Обустраивала дом. Ходила на концерты.

Лена опустила глаза. Ее плечи были напряжены, дыхание стало поверхностным. Я почти слышал, как внутри нее что-то трещит.

— Я, наверное, все перепутала, — она сказала это так тихо, что я едва расслышал.

Мы вышли из дома в густой вечерний воздух.

 На улице уже темнело, фонари тянулись тусклой цепочкой вдоль мокрого асфальта, и даже сладковатый запах цветов на крыльце казался каким-то ненастоящим после того, что мы только что услышали.

Лена шла рядом молча, не спрашивала, что я думаю и даже не смотрела в мою сторону. Держала ремешок сумки так крепко, что кожа на пальцах побелела.

Я пытался сказать хоть что-то — спросить, хочет ли она заехать в магазин, пройтись, выпить кофе. Но каждое слово казалось неуместным, а пауза между ними — слишком длинной.

Мы дошли до машины. Я открыл дверцу, она села, положив руки на колени, и уставилась в одну точку перед собой.

— Лена… — начал я.

 — Не надо, — перебила она тихо, но резко.

Всю дорогу до дома мы ехали в тишине. Радио я выключил через минуту — музыка только резала слух. За окном тянулись огни, но они не отвлекали ее, взгляд был все тот же, неподвижный, словно она смотрела сквозь все это в какую-то свою пустоту.

Когда мы зашли в дом, Ворон выскочил из коридора с мягким «мрр», но Лена лишь прошла мимо, не дотронувшись. Сумку она поставила в прихожей и ушла в спальню.

Я остался на кухне, включая чайник просто потому, что нужно было занять руки.