Глава 20.

* Алина *

* 

Я вернулась через два дня — поняла, что дальше бежать некуда. Но возвращение домой не значило возвращение к Максиму. Я не знала, примет ли он меня, и смогу ли я сама довериться ему снова. Знала только одно: возвращение домой — это шаг туда, где хотя бы закончился бег по кругу.

Прошлым вечером, уже решив задержаться у Полины еще на одну ночь, я отправила ему короткое сообщение: «Я у Полины. Все в порядке. Мне нужно подумать». Ответа не ждала и не получила. Не знаю, был ли это хороший знак или плохой, но я решила принять его как факт.

Сегодня в доме было пусто. Ни звука, раздавался только цокот невысоких каблуков по полу холла, пока я не сняла туфли. Тоби с Варей, наверное, снова гостили у бабушки с дедушкой. Максим, скорее всего, был на работе. Остался только кот.

Ворон вынырнул из комнаты с тем самым недовольным «мяу», в котором смешалось и «где ты шлялась», и «не смей нарушать тишину». Потерся о край обувницы, окинул меня внимательным взглядом, развернулся и ушел на второй этаж, в спальню, наверное. Ни объятий, ни приветствия — только молчаливое напоминание: я все еще в доме, но доверие придется заслужить.

На кухне не пахло ничем. Ни кофе, ни выпечкой, ни даже вчерашним ужином. Только чуть влажный, застоявшийся воздух, в котором не осталось признаков присутствия близких. Я заварила себе зеленый чай (ведь горячая кружка лучше пустой тишины) и устроилась в гостиной на диване.

Поставив сумку рядом, я достала дневники. Один раскрыла перед собой, остальные сложила стопкой сбоку, как будто кто-то собирался их проверять. Открыла страницу, которую листала у Полины.

«Хочу быть теплой. Хочу быть нужной. Хочу быть нормальной. Хочу, чтобы они не боялись, не отдалялись. Хочу быть той, с кем можно заснуть и проснуться. Только как ей стать?»

Я задержала взгляд на слове «нужной» — нажим на ручку был таким сильным, будто само это желание выплескивалось чернилами на бумагу. Почерк дрожал, переходя то в строгие печатные буквы, то в стремительный курсив. Лена будто говорила со мной, не зная, что я когда-нибудь услышу.

Может, она и правда ушла, потому что не знала, как стать собой. А я пришла, потому что… Потому что — что? Могла сделать то, с чем не справилась она? Потому что у меня был шанс быть той, кем она хотела стать? Но, справедливости ради, все давало мне этот шанс и поддерживало: тело, дом, дочь, муж, даже новообретенные питомцы.

Я сделала глоток чая, почувствовала горечь и вдруг поняла, что соскучилась по ним всем. И страшно устала от вопросов, на которые нет безболезненных ответов.

Дверь хлопнула, и тишина дома дрогнула, сдаваясь под напором Максима.

 Сначала послышались шаги в прихожей, уверенные, но замедлившиеся у самого порога гостиной. Потом раздалось:

— Лена?

Он говорит так тихо, будто боялся спугнуть меня или сказать лишнее. Я подняла голову с дивана, плед сбился на колени. Но не встала, даже не кивнула.

Максим появился в проеме, и я заметила, какой он усталый, с чуть растрепанными волосами, в пальто, пахнущем холодным воздухом и улицей. Он застыл, будто проверяя, не мираж ли это. Впрочем, я тоже до сих пор не слишком верила в реальность своего существования.

Мы просто смотрели друг на друга.

 Он с тем выражением, в котором перемешались облегчение, осторожность и что-то еще, что я не успела расшифровать.

 Я с ожиданием, которое боролось с желанием первой начать разговор и смущением, мешающим это сделать.

— Ты вернулась, — сказал он, озвучивая это как констатацию факта, не вопрос.

— Вернулась, — ответила я, и в голосе моем прозвучало все: и «да», и «нет», и «я не уверена, куда именно».

Он сделал шаг, другой. Потом снова вернулся в холл, снял пальто, повесил его на крючок, как будто нарочно давая этой паузе растянуться сильнее.

Я поймала себя на том, что жду чего-то. Объятий? Обвинений? Простого «поужинаем вместе»?

 Вместо этого он сел рядом, не касаясь, и тихо сказал:

— Я рад.

А я только кивнула, потому что любое другое слово могло разрушить хрупкое равновесие этого вечера.

— Лена… — он повернулся ко мне, но взгляд не удержал. — Про те бумаги… Я должен был сказать. Давно.

Я поставила кружку на стол, чтобы руки не дрожали.

— Это было еще до аварии, — он медленно подбирал слова, будто каждое взвешивал. — Ты… ты сама попросила. Тогда мы оба были на пределе. Мы отдалялись, все время ссорились. Я думал, что это твой способ спасти нас обоих. Или хотя бы тебя.

Он на секунду замолчал, провел рукой по лицу, пытаясь стряхнуть с него усталость и сосредоточиться. Я молчала, не смея его перебивать.

— Но я их не подал. Не смог. Потому что, я не хотел отпускать тебя. Даже тогда. И да, я виноват, что промолчал, — он взглянул на меня коротко, и в этом взгляде был скрыт и стыд, и страх. — Я боялся, что это оттолкнет тебя еще сильнее.

Я слушала и не знала, во что верить: в его слова или в свою усталую, успевшую накопиться обиду.

— Ты обещал быть честным, — сказала я тихо. — А получилось, что правду я узнала случайно.

Максим кивнул, не споря:

— Знаю. И понимаю, что прощения мне за это не положено. Но я не хочу, чтобы эти бумаги были тем, на чем мы остановимся, когда все остальное можно еще спасти.

Он осторожно протянул ко мне руку, но не коснулся. Я не взяла ее сразу, но сдалась уже через мгновение, сцепив наши пальцы.

*Максим*

*

Я ждал, что она отвернется или и вовсе снова уйдет. Вдруг этот визит был лишь прощанием? В ее взгляде читалось все самое страшное: обида, недоверие, усталость. И я не знал, что с этим делать, кроме как сказать всю правду и замолчать, чтобы не сломать хрупкое равновесие.

Эти чертовы бумаги… Я хранил их как напоминание о том, что мы были на грани. Лена тогда сама сказала: «Наверное, нам так будет лучше». Я согласился только потому, что не видел выхода. Но в тот же вечер понял, что не смогу нажать на этот курок.

А потом была авария. И уже не было ни времени, ни повода объяснять, что это все было в прошлом и осталось в нем. Я видел, как она борется: сначала за то, чтобы просто жить, потом за воспоминания о прежней жизни. И решил, что расскажу когда-нибудь потом, когда ей станет легче, когда мы сможем говорить об этом без боли.

 Только вот «потом» так и не наступило.

Сейчас она сидела напротив, коснувшись моей руки и отстранившись сразу после этого, и я понимал, что никакая логика не отменяет чувства предательства.

— Я не хочу тебя терять, — сказал я, тихо, почти себе, желая все-таки повторить уже озвученную мысль. — Ни тогда, ни сейчас.

Она ничего не ответила, и я впервые за долгое время почувствовал, как пусто может быть в доме, даже когда в нем есть кто-то еще.

Я выдохнул и встал, боясь, что если останусь в этой тишине еще минуту, то сойду с ума. Сказал что-то про чай, про то, что надо проветрить кухню, и ушел.

На самом деле — сбежал. Не от нее, а от того, что внутри меня уже тянуло крикнуть: «Повернись, посмотри на меня, скажи, что мы все еще можем». Но я не имел права давить. Ни сегодня, ни когда-либо еще.

На кухне было полутемно, только полоска света от окна падала на стол. Я включил чайник, но заваривать чай даже не собирался, просто слушал, как вода закипает. Словно этот звук мог заглушить мысли.

Потом зашел в мастерскую. Здесь тоже пахло ею — красками, бумагой, сухим деревом рам и меловым грунтом холстов. Сел в кресло, но ни на чем не смог сосредоточиться. Пальцы привычно потянулись к ее эскизам, но я заставил себя держать руки при себе. Это было ее пространство, ее мир, и сейчас я чувствовал себя в нем незваным гостем.

Я просто сидел, прислушиваясь к дому, ожидая шагов в коридоре, дыхания рядом, любой мелочи, которая скажет: она решила остаться.

И эти спасительные шаги я услышал не сразу: сначала раздался тихий скрип пола у лестницы, потом легкое постукивание ногтями по деревянным перилам. Она поднялась на второй этаж и теперь спускалась обратно, но не спешила, будто проверяла, готов ли я ее видеть.

Я поднял голову, когда Лена появилась в дверях мастерской. Волосы немного растрепаны, на лице отражалась та самая усталость, от которой хотелось ее защитить и оградить, но я не решился даже ее обнять.

 — Максим, — сказала она негромко, — мы все-таки должны поговорить. Как взрослые.

Я кивнул и встал, но она жестом остановила меня и подошла сама ближе.

 — Эти бумаги… — она замялась, словно еще раз взвешивала слова и обдумывая, стоит ли их повторять. — Ты мог бы рассказать.

— Знаю, — ответил я тихо. — Они были еще до аварии. Лена… твоя… — я сбился, не зная, как правильно. — Она сама хотела этого. Мы тогда уже почти не разговаривали. Я думал, это будет честно — отпустить эти воспоминания.

— Но ты даже тогда не подал их, — сказала она, не спрашивая.

— Потому что не смог, — я встретил ее взгляд, не прячась. — А потом все изменилось. Я не хочу развода, Лен. И, черт, прости, что не рассказал. Не потому, что хотел обмануть. Просто… не знал, как.

Она молчала. Не уходила, не приближалась, просто стояла, как будто примеряла все эти слова к своей новой жизни, проверяла их на прочность.

Я потянулся вперед, хотел снова коснуться ее руки, но остановился в сантиметре от ее кожи:

 — Мне важно, чтобы ты знала: я хочу быть рядом. Даже если мы оба меняемся.

В ее глазах мелькнуло что-то мягкое, но она только кивнула и вышла из мастерской, не решившись закончить разговор. А я остался стоять, сжимая в ладонях невидимую теплоту, которой так не хватало.

Вечером мы встретились на кухне, как будто ничего и не было. Мы оказались там не специально, просто случилось так, что оба пришли за каким-нибудь горчим душеспасительным напитком в одно и то же время.

 Она стояла у плиты, помешивая воду в кастрюле, будто для ее важного магического варева вода из технологичного электрического чайника ей не подходила.

— Хочешь? — спросила она, заметив меня. В кастрюльке, оказывается, грелось молоко для горячего шоколада.

 Я кивнул и сел за стол, стараясь не смотреть слишком пристально, чтобы не нарушать этот хрупкий мир между нами.

Мы говорили о чем-то простом: что в холодильнике пора выбросить просроченный йогурт, что надо забрать Варю у родителей в конце недели, что кот снова разорвал пакет с крупой, забытый на столе.

 И каждый раз, когда она улыбалась, мне казалось, что что-то возвращается. Пусть и маленькими шагами.

Я не спешил. Не хватал ее за руку, не тянул к себе. Просто шоколад в две чашки, убирал со стола, подхватывал случайные ее фразы и дополнял их.

 Она позволяла нашему разговору течь. Не закрывалась, не прятала глаза, не отталкивала меня.

Когда она поднялась, чтобы уйти, я сказал:

 — Давай завтра сходим куда-то. Просто мы. Не в больницу, не по делам. Куда угодно.

Она на секунду задумалась, а потом кивнула:

 — Давай.