Глава 19.

* Алина *

* 

Полина не спрашивала ничего лишнего, только почти сразу открыла дверь и усмехнулась, как будто знала заранее, что я приду. От нее пахло чем-то вкусным — то ли розмарином, то ли сыром, то ли и тем, и другим. Она стояла босиком, в домашнем свитере и с собранными в пучок волосами, и только вопросительно подняла бровь:

 — Будешь винца? Безалкогольного, разумеется. У нас тут все по-взрослому, но прилично.

Все казалось слегка приглушенным, как будто я была не здесь, а чуть в стороне от своей же жизни и наблюдала из-за стекла.

— Садись, у меня пицца, салат и целых два сериала, которые я хотела посмотреть.

Полина болтала без пауз, как неудержимый водопад, будто заполняя тишину за нас обеих, и я была ей за это благодарна. Я сняла куртку, переобулась и села за почему-то очень знакомый, чуть шатающийся от времени стол.

Мы ели. Смотрели выбранный сериал. Смеялись, когда надо. Улыбались друг другу. Она рассказывала, как ее новый парень пытался приготовить ризотто и чуть не спалил кастрюлю. Какой у него ужасный музыкальный вкус. Как она купила себе пижаму с пандами и теперь не хочет вылезать из нее никуда.

Полина, кажется, решила, что мы просто с Максимом поругались и решили отдохнуть один вечер друг от друга. И еще она прекрасно поняла, что мне нужно выговориться, но не прямо сейчас. Она явно была уверена, что я приду в себя, и все будет, как раньше, и я не спешила ее разуверять.

Я просто позволила себе на пару часов сделать вид, что все в порядке. Что я просто уставшая жена, которая решила на ночь сбежать к подруге, чтобы поплакать, похихикать и выпить чего-то вкусного. Что внутри меня не лежит целый сломанный мир, аккуратно прикрытый пледом.

Я не знала, как сказать ей правду, и не была уверена, что хотела.

Полина поставила чайник, достала из шкафа две чашки, положила в них по пакетику мятного чая.

 — У тебя глаза как у собаки, которую оставили одну в доме, — голос Полины все еще звучал легко и расслабленно, но взгляд стал цепким. — Скажи, ты от него ушла? Или просто решила на пару дней проветриться?

Я почувствовала, как внутри что-то заныло. Пауза повисла в воздухе, тонкая, звонкая, как струна. Я сжала ладони в кулаки под столом, чтобы не задрожать всем телом. А потом все-таки вдохнула.

 — Я… не Лена, — сказала я через силу. — Вернее, не совсем. Или совсем не она.

 — В каком смысле? — голос Полины стал тише, осторожнее.

 — В том смысле, что я… Алина. Та, что погибла в аварии. Я проснулась в этом теле, — я, сбиваясь, сказала это едва слышным шепотом, словно что-то запретное, и сразу же отвела взгляд, потому что не могла смотреть на Полину в этот момент признания.

 Но она молчала. Я услышала, как она хлопнула крышкой чайника, проверяя, хватит ли в нем воды на еще одну чашку.

 — Полин… — я все еще шептала. — Я не сумасшедшая. Я это правда я. Не знаю, как и почему. Я ничего не хочу у тебя просить. Просто ты спросила… А дело ведь совсем не в нем, а во мне…

Пауза показалась мне вечностью. Я не поднимала глаз, стараясь сглотнуть нарастающий ком в горле.

 Я все ждала, когда она бы сказала: «Тебе нужен врач» или «Мне страшно за тебя». Или, что хуже всего, «Уходи».

А потом Полина вдруг вздохнула и села рядом.

 — Господи, — она потянулась к моей руке. — Ну ты и… странная, конечно. Это прям как в книжках.

 Я все-таки рискнула посмотреть на нее, но увидела не страх, а растерянность и сочувствие.

 — Полин…

 — Ты в порядке? — перебила меня она. — Ну, насколько это вообще возможно?

Я кивнула в ответ. Наверное, я в порядке, но как это можно было понять?

 Она снова взяла мою ладонь в руки:

 — Значит, ты — это ты. А со всем остальным потом разберемся.

Я бы заплакала, если бы могла, но, кажется, все слезы у меня закончились еще в клинике, вместо этого я просто стиснула ее пальцы в ответ.

— И что теперь? — негромко спросила она. — Ты хочешь стать Леной? Или остаться собой? Да и понять надо, получается, самой собой — это кем?

Я вздрогнула от этого точного вопроса, потом едва слышно усмехнулась:

 — А если я уже не знаю, где заканчивается она и начинается я?

 Полина помолчала немного и медленно, глубоко вздохнула, собираясь с ответом:

 — Ну, значит, ты — это вы обе. Просто ты теперь такая. Новая.

Я покачала головой, пряча лицо в ладонях:

 — Это звучит слишком… просто.

 — Потому что это несложно. Сложно — жить с этим. А понять? Понять можно.

 Она поднялась и подошла к чайнику, убедилась, что вода еще не успела остыть, и обновила наш чай.

 — Ты же не хочешь исчезнуть обратно? Потерять любую из частей себя? — осторожно уточнила Полина.

 Я резко подняла на нее взгляд:

 — Нет.

 — Ну и отлично. Значит, живи. А все остальное когда-нибудь уляжется.

От чая с новой силой повеяло мятой и чем-то сладким, вроде липы. Я держала кружку, обхватив ее обеими руками, потому что пальцы чуть дрожали.

 — А если он не простит? — спросила я чуть позже, немного успокоившись.

 — Максим?

 Я кивнула:

— Да, если не примет новую меня.

 — Тогда мы вместе ему наваляем, — ответила Полину серьезно, и, выдержав строгую мину, только потом усмехнулась.

 Я искренне, пусть и немного устало улыбнулась ей в ответ:

 — Спасибо.

 — Пожалуйста. Только не исчезай снова, ладно?

Я не стала ей этого обещать, просто не могла. Но и не отказалась от возможности, что когда-нибудь смогу.

— Все, марш отдыхать, — сказала Полина, ставя опустевшие чашки в раковину. — У тебя был тяжелый день. Можешь даже не переодеваться, если нет сил. Просто проваливайся в сон и наслаждайся отдыхом. Пусть приснятся только хорошие сны.

Она не суетилась, не хлопотала, только кивнула в сторону гостевой. И эта забота без давления и излишней жалости была особенно приятна.

 — Там свежее белье, я недавно все меняла. И теплое одеяло. Окно можно приоткрыть — москитная сетка есть.

В комнате оказалось уютно и очень спокойно. Светлая мебель, мягкий плед, фотография с каким-то умилительно-глупым кадром из путешествия на тумбочке. Все по-полинински.

 Я опустилась на кровать, стянула джемпер, сбросила джинсы, укрылась и только тогда вспомнила. Дневники.

Сумка стояла у кровати, чуть приоткрытая. Я достала блокноты один за другим — плотные, с потрепанными уголками, изрисованные, заляпанные краской. Художественный хаос на каждом листе. Пальцы замерли на обложке одного из них. На обороте — выцветшая наклейка с сердцем, наклеенным наперекосяк. Столько в этом Лены… Но когда я пролистываю пару страниц, сердце сжимается от странного узнавания. Эти рисунки, эти куски текста, обрывки мыслей, даты, бессмысленные, но понятные мне слова…

 Я положила дневники рядом на кровати, почти не в силах читать.

 — Завтра, — прошептала я в темноту. — Завтра.

Утром свет пробился сквозь занавески тонкой полоской. Вчерашняя злость уже не колет. Осталась только пустота и что-то похожее на щемящую нежность.

Я потянулась к дневникам. Один открывается почти сам на развороте с засохшим лепестком между страниц. Рядом чернильная клякса и надпись:

 «Устала быть чужой в собственной жизни. Может, я испорченная? Или просто ленюсь меняться?»

На следующей странице зарисовка: детская ладонь, вложенная во взрослую. Подпись сбоку:

 «Варя меня любит. Но за что? За то, что я кричу, а потом не могу объяснить почему? За то, что забываю, когда у нее праздник в садике?»

Я листаю дальше.

 Разворот, исписанный почти до дыр:

 «Хочу быть мягкой. Теплой. Но я срываюсь каждый раз. Я делаю больно, а потом не могу поверить, что это я.»

 «Мне казалось, Максим устал. Но не от работы, а от меня. Я говорю, что люблю, но даже эти слова летят в него, как иглы.»

 «А еще я не умею прощать. Может, потому что не умею просить прощения?»

С каждым новым абзацем у меня перехватывало горло. Я не знала, кем на самом деле она или была в прошлом, но в ежедневниках, оказывается, скрывалось столько боли.

 «Иногда думаю, что если бы я заснула и проснулась другой, всем стало бы легче. Даже мне.»

Моя рука медленно скользила по строчкам.

 — Ты и правда хотела исчезнуть, Лена? — шепот вышел совсем беззвучным.

А, может, она и правда исчезла по собственной воле, и я теперь ее попытка стать лучше? Я сидела в этой тихой комнате с дневником на коленях и не знала, чьи слезы текли у меня по щекам.

Долго не думала и сфотографировала пару страниц на телефон: с ладонями и ту, где Лена пишет, что хочет проснуться другой.

 Отправила их с подписью своему психиатру: «Нашла в старых дневниках. Это может быть важно.»

Палец ненадолго замер над кнопкой отправки в сомнении, но я все же ее нажала.

Иногда Виктория Павловна отвечала не сразу, иногда проходил день или два, если мой вопрос не был срочным. Но в тот момент она почти сразу прочитала сообщение, и я увидела, что она набирает ответ:

 «Да, это многое объясняет. Психика — штука сложная и упрямая. Когда человек годами живет с внутренним конфликтом, а потом попадает в сильную травмирующую ситуацию, вроде аварии — может произойти условный “сбой системы”. Подмена идентичности, отстранение, диссоциация — это не выдумка, а способ мозга справиться с травмой. Попробуйте подумать об этом, как о защите вашего разума.»

Я перечитала сообщение несколько раз, особенно цепляясь за слово «защита». Мое изменение — это способ защитить себя? Или окружающих?

 Экран погас, а я еще долго смотрела на свое отражение на темном стекле.

Невозможно быть собой, если не знаешь, кто ты. Но тогда мне стало хотя бы немного понятнее, зачем я оказалась на своем месте.

*Максим*

*

Дом напоминал декорацию. Он оставался привычным, но каким-то уж слишком безжизненным без Лены. Точнее, без Лены, которая ушла из дома из-за меня.

Я знал, где она. Полина почти сразу написала короткое ободряющее сообщение без лишних слов, как она всегда умела:

 «Она у меня. Все в порядке. Дай ей немного времени».

Я перечитал его несколько раз, словно из этих трех коротких предложений было выжать что-то большее.

Варя уже спала. Я пытался развлекать ее весь день, чтобы она как можно меньше спрашивала про отсутствие мамы, и мне не приходилось бы раз за разом повторять лживый ответ. Поэтому сейчас дочь уткнулась носом в подушку, обняв плюшевого Тоби. Настоящий пес спал тут же, на полу у ее кровати.

 Я стоял в дверях и смотрел на эту идиллию, не двигаясь. Я не придумал, куда еще себя деть и чем заняться перед сном, поэтому просто наблюдал за безмятежным сном моей девочки.

Тоби хрюкнул во сне и перекатился набок. Ворон сидел на спинке кресла, вытянув шею. Он уперся в меня янтарными глазами и явно ждал каких-то объяснений.

 Я лишь развел руками. Ни ему, ни себе я не могу сказать ничего внятного.

В гостиной пахло мятным чаем и вчерашними ужином, будто время замерло на моменте нашей ссоры. Блины, которые я жарил уже для Вари, и следа своего в доме не оставили. Впрочем, я жарил их на автомате, чтобы хоть что-то сделать. Тесто замешал на молоке, добавил немного ванили и лимона, все, как любила Лена. Теперь от одного запаха еды к горлу подступала тошнота.

Я сел на край дивана и посмотрел в телефон. Никаких новых сообщений. Полина сказала: время. Хорошо. Пусть будет время. Я же хотел быть рядом, а значит, должен был быть терпеливым.

Но внутри все медленно сжималось: как в груди, так и в голове. Каждая минута ее отсутствия казалась чем-то важным, чем-то решающим. Как будто она ушла не просто на ночь, а выбирала, где теперь ее дом.

 Я не знал, хочет ли она вернуться. Я не знал, заслужил ли, чтобы она вернулась.

Одна мысль не давала покоя: я просил у нее правды и получил ее. А что дал взамен?..