Глава 18.

* Алина *

* 

Я не знала, можно ли было назвать все происходящее выздоровлением. Не знала даже, кто именно во мне выздоравливает — Лена, Алина, кто-то третий? Но жизнь точно наладилась.

Варя все еще оставалась у бабушки с дедушкой и радовалась этому пугающе искренне. Я даже забеспокоилась в какой-то момент, не предпочтет ли она знакомых родственником незнакомой маме? Но мы с Максимом каждый день говорили с ней по видеосвязи, и она всегда махала нам лапой Тоби, а потом показывала, как научила Ворона вытаскивать из ее ладошки сыр (зверей она, конечно же, потащила с собой, но, к счастью, у родителей Максима тоже был огромный частный дом и не было аллергии). Я скучала, конечно, но впервые за долгое время чувствовала себя спокойно и комфортно. Пусть Варя сейчас была и далеко, мы с ней и ее отцом стали удивительно близки.

В моем лечении мы с Максимом решили остановиться и перевести дыхание. Приостановить это безумие с больницами и, главное, с диагнозами. Иногда я чувствовала себя так, словно каждое медицинское слово забивало в меня еще один гвоздь. Я вспоминала названия возможных болезней ночью, и уже не могла выкинуть их из головы: «диссоциативное расстройство», «посттравматическая амнезия», «когнитивный сбой на фоне ЧМТ»... Звучало это все слишком серьезно и страшно.

А дома было не страшно.

Мы не отказались от лечения совсем, я все еще созванивалась с психологом, иногда ездила на сессии к психотерапевту и наблюдалась у невролога. Но потенциальную госпитализацию мы отменили, и я была благодарна нам за это решение. Потому что здесь, в нашем доме, с мятным чаем по утрам, нейтральным бурчанием навороченной стиральной машины, которую я научилась включать самостоятельно, и касаниями Максима к моей спине в ночи, мне становилось лучше.

В один из наших «отпускных» дней Максим предложил разобрать мастерскую. Последнее время я туда совсем не заходила, с больницами не оставалось сил на творчество. Впрочем, до отъезда Вари кот с собакой тоже обходили эту дверь стороной, будто за ней хранилась старая магия, покрытая пылью.

Мы открыли окна, впустили солнце, и я вдруг вдохнула свежий воздух с таким удовольствием, словно давно не дышала полной грудью.

Максим скатал ковер, вытер пыль со стеллажей, я вынимала из коробок карандаши, маркеры, баночки с краской и кисти, многие из которых успели высохнуть и покрыться трещинами. Некоторые, из них помнили старую Лену, некоторые новую меня, а некоторые — нас обеих.

Я не думала, что расстановка фломастеров по оттенкам может приносить столько покоя. Когда полы были вымыты, стол задвинут под окно, коробки рассортированы и даже самый старый акварельный набор с облупившейся крышкой занял свое место на полке, я села, с наслаждением рассматривая белые холсты и идеальный, структурированный беспорядок среди моих инструментов.

Максим посмотрел на меня так, будто боялся дышать, чтобы не спугнуть возможное вдохновение.

Уже заканчивая с уборкой, собирая тряпки в таз и смахивая с пола последние следы пыли, я заметила в дальнем ящике небольшую стопку — пара старых ежедневников. Обложки были мягкие, потертые, края страниц загнуты, кое-где виднелись следы клея, отпечатки пальцев в краске и кусочки скотча.

Позже, уже в саду или в ближайшем парке, на лавочке под кустом сирени я обязательно их прочту или хотя бы полистаю. Но даже сейчас, на ходу, я не удержалась и раскрыла первый попавшийся.

На обложке красовалась наклейка с цитатой из Моне, выцветшая настолько, что можно было различить только «…просто хочу передать то, как это ощущается». Внутри — плотная бумага, исписанная тонким аккуратным почерком. Где-то между датами были зарисовки: макушка Вари, уткнувшейся в мамину кофту, скетчи цветущих деревьев, женские силуэты, контурные руки. Где-то между рисунками — кусочки вырезок из журналов, открытки, перья, сухие лепестки.

 Настоящие дневники художницы.

Я перелистнула пару страниц, закрыла. Стало странно тревожно и тепло. Я не раздумывала долго и засунула блокноты в сумку между кошельком и влажными салфетками, будто крала у кого-то очень важные, сокровенные мысли. У самой себя.

Я как раз вымыла руки и вернулась на кухню, когда Максим с телефоном, прижатыми к уху, прошептал в мою сторону:

 — Лен, можешь, пожалуйста, глянуть документы в кабинете? Там будет договор аренды и еще бумаги по поставке, я их в прошлый раз туда убирал… Ящик рядом с принтером или где-то в шкафчике, не помню точно. Посмотришь?

Он говорил спокойно, между делом, уже возвращаясь к ноутбуку, продолжая вникать в разговор по телефону. Я машинально кивнула, как на просьбу достать чай с верхней полки, и пошла наверх.

Кабинет встретил меня идеальным порядком. Все было на своих местах: стол, кресло, торшер, аккуратно сложенные папки с документами и ежедневник с важными записями. Я подошла к шкафу, открыла дверцу, провела пальцами по папкам. Никаких подписей, облегчающих поиск, на них не было. Потянула одну, глянула на заголовок документа — не то. Вторая снова мимо. Третья наконец нужная: «Поставка Китай», и где-то за таблицами с зашифрованными цифровыми кодам товарами прятался нужный договор аренды.

Но рядом с этими документами, чуть дальше, виднелась еще одна папка, тоньше, темно-синяя, без маркировки. Я подтянула ее к себе, и она выскользнула легко, будто ждала, чтобы ее нашли.

Документы на развод, без подписи, но с узнаваемой фамилией и именами. Договор о совместной опеке над Варей, соглашение о разделе имущества…

Я почувствовала, как у меня в кулаки сжались ладони. Сердце рухнуло вниз, будто кто-то разжал руку и бросил его с высоты, и теперь оно падало, ударяясь обо все ребра по пути.

Максим внизу все еще говорил по телефону. Я слышала звук его ровного, спокойного голос. Но он собирался подать на развод. Или уже успел. Когда он сделал это? До аварии или после? Из-за нее? Из-за прошлой Лены или из-за меня?

Я стояла посреди кабинета, сжимая в пальцах эти несколько листов, как будто от них зависела вся моя жизнь. И не знала, положить их обратно или спуститься вниз вместе с документами. Спросить или молчать. Принять как данность или побороться…

Я спустилась медленно, будто каждая ступень несла меня все ближе к чему-то, чего не хотелось касаться. Бумаги — те, что он просил, — сжала в руке так, что пальцы побелели. Другие, с разводом, держала в другой руке, как бы между прочим.

Максим сидел за столом, напряженно вглядываясь в экран ноутбука, одной рукой удерживал телефон у уха, другой что-то быстро печатал. Его голос был сдержанным, усталым, чуть раздраженным:

 — Да, если до четверга не подпишут, двигаем по старой схеме... Угу… Нет, только с транспортной.

Я молча подошла, положила бумаги на край стола. Он не посмотрел на меня, только пробормотал:

 — Спасибо, солнце. Дай мне минутку — и я снова в твоем распоряжении.

Я села напротив, не слишком близко, не слишком далеко. Смотрела, как он работает, как сосредоточенно щурится, вслушиваясь в вопросы собеседника, как кивает, будто его могут увидеть.

И когда он, наконец, положил трубку, выдохнул, улыбнулся мне и потянулся к документам, я спокойно, даже почти доброжелательно, пододвинула вперед ту самую тонкую синюю папку.

 — Максим, что это? — спросила я.

 Он посмотрел на бумаги и, кажется, все понял сразу.

*Максим*

*

— Максим, что это?

Ее голос не был ни злым, ни громким. Она держалась спокойно, но от этого мне стало только хуже. Я замер. Мой взгляд скользнул к папке, к знакомым бумагам, на которых легко читались роковые слова: «Заявление о расторжении брака».

 Я каждый лист, что лежал в этой папке.

 Черт, да я же сам туда все это положил.

Как глупо и нелепо все получилось. Я не прятал их специально, просто забыл. Или хотел забыть.

— Лена… — я встал, шагнул ближе, и, к счастью, она не отодвинулась, даже не подалась назад, требовательно ожидая моего ответа.

Я провел рукой по затылку, глядя ей в лицо. Все, что хотел сказать, вдруг смешалось, слова стали плотной кашей. Я сглотнул.

— Я... не знал, как жить, — выдохнул я наконец, прекрасно понимая, как ничтожно звучат мои оправдания. — Тогда. Мы... отдалялись, каждый день, ты была как тень самой себя. Я не понимал, как помочь. Не знал, что делать. Ты хотела развода… И я согласился, думал, что, может, это будет лучше для тебя. Не держать, не давить, отпустить, если хочешь идти. Но после аварии… Я не стал подавать документы. Не смог просто… Я же все еще люблю тебя.

Я видел, как она вздрогнула. Как глаза затянулись слезами, вот-вот норовящими скатиться по щекам.

— Ты ведь обещал быть честным, — только и сказала она. — Ты ведь говорил, что самое ценное, что у нас есть — это наша искренность.

 Я не дождался ни слез, ни крика, хотя, если честно, с ними было бы легче. Просто это ровное, тихое «обещал» разбивало мне сердце.

— Лена, послушай, я… — начал я, но она уже поднялась. Она все еще вела себя максимально сдержанно, только подбородок слегка дрожал.

— Я тебе поверила. Я себе поверила, понимаешь? Осталась здесь, в твоем доме, в твоей жизни, в твоем чертовом порядке, где я никто, где у меня нет ни прошлого, ни доказательств, ни даже имени, которое можно было бы считать настоящим, — она смотрела на меня, забираясь в самую душу, и я не мог ничем возразить. — Я… я доверилась тебе, Максим. А у нас, оказывается, было доверие в одну сторону?

Она схватила свою сумку, даже не глядя, накинула на плечи свитер и развернулась к выходу из дома. Я хотел ее остановить, но замер, как испуганный зверек, не в силах ни двинуться, ни что-либо сказать.

— Я бы поняла, если бы ты сказал это сразу в больнице. Или, когда я призналась тебе… Или хотя бы когда мы были… вместе. Но ты ждал. Молчал. Ты мне улыбался каждый день. Ты меня целовал. Ты… — голос ее сорвался, и она резко выдохнула, будто пыталась вытолкнуть из себя все эмоции. — И самое смешное, что мне даже некуда идти. Разве что просто выйти проветриться и уйти в никуда. Потому что я вся здесь. И все, что у меня было, я отдала тебе.

Она стояла уже в дверях, ладонь легла на ручку, а я все молчал.

 — Я просто выйду. Мне надо подышать. Я не знаю, куда, может, даже никуда. Но не могу дышать в этом доме. Сейчас не могу.

— Лена, подожди… — шагнул я вперед, но дверь уже закрылась.

Дверь закрылась беззвучно, почти вежливо, но все равно это прозвучало сильнее любого крика. Документы лежали на столе. Я не сразу посмотрел на них. Не потому что не знал, что там — знал, конечно, а потому что теперь еще и знал, что это значит. Раньше они были просто бумагами, формальностью, каким-то странным актом отчаяния. А теперь — ножом, нависшим над нашей семейной жизнью.

Я медленно сел, машинально отодвинул чашку. Бумаги были сложены идеально ровно, как будто она не решилась их открыть. Может, надеялась, что ошиблась, что на самом деле это что-то другое. Но нет.

Я провел рукой по лицу. Горло сжало спазмом, будто я сам себе сейчас хотел сказать что-то оправдательное, объясниться, но слов не было, только страх. Она доверилась мне, отдала себя, как бы странно это ни звучало, поверила и осталась.

А я…

Я взял бумаги и, не задумываясь, порвал их пополам. Слишком ровный край скользнул по ладони, оставив едва заметную царапину.

 Я порвал их еще раз. И еще. Когда все было кончено, я сидел среди бумажных клочков и не знал, куда девать руки. Я опустил их на колени, сжал пальцы, чувствуя дрожь.

Хотелось сказать что-то. Хоть что-то.

 Но кому?