Глава 17.

* Алина *

* 

Пауза на передышку — так я называла эти дни про себя.

Это был не «отпуск от болезни» и не «отпуск от себя самой», просто случилось принудительное затишье, которое оказалось очень в тему.

Варя уехала к бабушке с дедушкой с рюкзаком почти больше ее самой и трепетом в голосе, когда говорила, что все равно будет звонить каждый вечер. Визиты в клинике оказались не в приоритете, как будто кто-то нажал кнопку «стоп» на шумном проигрывателе, где крутились мои обследования, МРТ, созвоны с психологами, упражнения на дыхание и графики с настроением.

Максим был рядом. Даже не просто рядом, а по-настоящему со мной, проводил каждую минуту, почти не отвлекаясь. Он взял отпуск, короткий, вроде бы не запланированный, и теперь каждый день напоминал мне, что жизнь — это не только борьба.

Мы подолгу гуляли без маршрута и цели. В какой-то день даже арендовали велосипеды: я ехала чуть позади, смотрела, как он смеется, как поворачивает голову, чтобы убедиться, что я рядом, и как, кажется, снова становится тем человеком, которого Варя называла «наш папа-солнце».

А в другой день мы пекли пирог с клубникой, которая окрасила тесто в приятный розоватый цвет, и корицей, которая щекотала ноздри, пока мы спорили, сколько минут точно нужно держать его в духовке. Он смеялся, когда я в муке прикоснулась к его щеке. А потом аккуратно провел пальцем по моей — медленно, задержавшись на коже чуть дольше, чем нужно было, чтобы просто стереть крошки.

Это было…

 Я не позволяла себе назвать это счастьем, но это было что-то очень близкое.

Максим не расспрашивал меня и не просил быть той самой Леной. Этим он согревал меня больше, чем если бы пообещал любовь до гроба.

Я чувствовала, как оттаиваю — каждый вечер понемногу. И в эти дни я впервые всерьез подумала: «А вдруг это и есть моя жизнь теперь?»

 Не прошлое и не попытка восстановить старую себя, а все это: теплый чай, прогулки до заката, и мужчина, чье молчание ощущалось безопаснее любой озвученной поддержки.

В очередной наш совместный вечер Максим поставил какой-то легкий фильм, где кошки расследовали преступления. Варя бы оценила, в своей голове я даже слышала, как она бы хихикала, уткнувшись в мое плечо. Мы с Максимом устроились на диване вдвоем, с пледом, который я уже начинала считать семейной реликвией: он присутствовал уже почти в каждом из наших вечеров.

В какой-то момент я немного поежилась, не то чтобы от холода, просто как-то передернуло на эмоциях, и тело отреагировало. Максим не сказал ни слова, просто взял плед и ловко укутал меня, без всякой суеты.

— Так лучше? — спросил он тихо.

Я кивнула.

Мы смотрели фильм дальше, почти молча. Смеялись в тех местах, где смеялись бы и с Варей, если бы она была рядом. На какой-то эпичной сцене, похожей на десяток других, Максим повернулся ко мне: не резко, но чуть приблизился, как будто хотел что-то сказать. Я повернулась тоже, и наши лица оказались на расстоянии дыхания.

Он смотрел намного внимательнее, чем все это время до этого, хотя и раньше его нельзя было упрекнуть в отсутствии внимания.

Я не отвела взгляда, и тогда Максим поцеловал меня.

Сначала легко, очень осторожно, не испуганно, но трепетно. Я даже не пошевелилась, только закрыла глаза. Этот поцелуй не был порывом, не был попыткой что-то доказать. Он просто случился, но не против нашей воли.

Когда он отстранился, я чуть приоткрыла глаза. На этот раз Максим смотрел на меня с ожиданием.

— Все в порядке, — сказала я неуверенно, но честно, понимая, что он ждал моей реакции.

Он снова наклонился и коснулся моих губ своими. Этот поцелуй был увереннее, глубже, но все таким же бережным.

И я ответила на него, погружаясь в это удовольствие без остатка.

*Максим*

*

Проснулись мы на удивление выспавшимися, хотя на часах было не больше семи. Свет в спальне мягко просачивался сквозь полупрозрачные шторы, ложился на пол и краем цеплял наше одеяло. Лена спала, уткнувшись носом в мое плечо, и я боялся шевельнуться — не хотелось нарушать это хрупкое, почти невозможное утро.

Впервые за много месяцев я проснулся рядом с ней: по-настоящему рядом, в одной кровати, под одним одеялом. И внутри царило было то самое чувство, которое я думал, что давно похоронил. Спокойствие. Нежность. Принятие. Я смотрел на нее — спящую, немного растрепанную, все еще уязвимую — и чувствовал, как мне становится все равно, какой у нее образ в голове. Лена она или нет. Какая разница, если она смотрит на меня вот так, как вчера вечером? С той самой неуловимой теплотой, которая всегда сводила меня с ума.

Когда она проснулась, я просто улыбнулся. И она ответила мне улыбкой без лишних слов. Они тут были ни к чему.

Я приготовил лениво завтрак, без всякой спешки. Яичница, тосты, фрукты. Мы ели молча, но не потому что было неловко, просто нам не нужно было говорить. Правда, я заметил, как она все еще немного смущена, как взгляд ее порой убегает в сторону, но каждый раз все равно возвращается ко мне. И мне хотелось, чтобы она знала: я рядом без каких-либо дополнительных условий.

Потом была прогулка, простая, почти будничная. Она взяла мою руку, когда мы переходили дорогу, и не отпустила. Все казалось новым и знакомым одновременно. Мы говорили обо всем и ни о чем, смеялись, спорили о рецепте борща, обсуждали фильмы, собак, деревья, но в каждом слове чувствовалось что-то другое. Возможно, близость, которую не подделать.

Днем мы сели разбирать старые коробки с книгами — те, что стояли в кабинете и ждали «лучшего момента». Лена вытаскивала по одной, комментировала, смеялась над странными закладками, делала пометки карандашом на полях — привычка, которая раньше меня злила, а сейчас казалась до боли родной. Иногда я ловил себя на том, что просто смотрю на нее, как тогда, в самом начале. Словно снова учусь любить. Или просто вспоминаю, что и не разучился-то на самом деле.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказал я в тот день, глядя ей в глаза. — Но я знаю одно. Я хочу быть с тобой. Какой бы ты ни была. Кем бы ты ни была.

К вечеру между нами все же повисла слегка неловкая тишина, которая отчасти напоминала предвкушение. Где я останусь этой ночью?

Мы уже выключили телевизор, погасили свет на кухне. Лена накинула на плечи мой свитер — ей часто казалось, что в доме немного прохладно, я же всегда любил свежесть. Я стоял в прихожей, чуть притормозив, собираясь сказать что-то будничное, вроде: «Ну, я, наверное, пойду…», и в тот момент она подошла ближе.

— Останься, — она подняла на меня глаза и, не дожидаясь ответа, взяла меня за руку.

Спальня встретила нас полумраком и чуть смятым одеялом. Все казалось настолько простым, что от этого кружилась голова. Без пафоса, без деклараций — только двое людей, которые так долго были рядом и только сейчас по-настоящему позволили себе быть вместе.

Ее губы нашли мои с неожиданной смелостью. Нежность перетекала в желание, и я почувствовал, как все вокруг стирается: боль, страх, сомнения. Остались только легкие, но уверенные прикосновения, которыми мы заново исследовали тела друг друга. Моя рука скользнула по ее спине, обрисовала изгиб талии, и она не отстранилась, даже наоборот, будто растворилась в этих движениях.

Когда ткань одежды оказалась на полу, и кожа соприкоснулась с кожей, я наслаждался тем, что снова чувствовал ее по-настоящему — не как воспоминание, не как образ, к которому я цеплялся, а как живую, настоящую женщину, которую я знал и не знал одновременно.

Ее дыхание стало чаще, руки сжались на моих плечах. Мы были как два пазла, которые долго не могли совпасть, но наконец встали на место. Когда мы остались лежать рядом, пытаясь восстановить дыхание и не спеша возвращаясь в реальность, Лена положила голову мне на грудь. Я обнял ее крепче и прошептал:

— Спасибо. Что доверилась.

Она не ответила, только кивнула, прижавшись еще сильнее.