Глава 16.

* Алина *

* 

Выспаться не получилось.

Хотя бы потому, что я поставила три будильника с разницей в десять минут — для надежности. Один в телефоне, один на кухонной колонке, и еще один — встроенный, в голове. Такой дребезжащий, невидимый, но безотказный. Он напоминал, что с утра мне нужно быть осознанной.

Я сидела на кухне еще до того, как окончательно проснулся дом. Варя все еще спала, Максим, наверное, лежа в постели, проверял почту и рабочие мессенджеры. А передо мной лежали три блокнота, каждый с закладками, и стояла уже почти пустая чашка кофе, вторая между прочим.

— Итак, — пробормотала я, заполняя первую страницу. — Очередной день. Уровень тревожности от одного до десяти?

Вчера я записала «семь». Сегодня чувствовалась «шестерка с перспективой на восьмерку». Я отметила это.

Следующим пунктом шел список эмоций. Надо было выбрать три основных. Как обычно, в топе оказались неуверенность, раздражение и растерянность. Победила, как и в прошлый раз, растерянность. Я отметила это и тут же почувствовала себя школьницей, не подготовившейся к контрольной. Все повторялось.

Я открыла следующий блокнот — «утренние страницы». Три листа потока сознания. Все подряд, без фильтра и размышлений над написанным. На деле получалось одно и то же: списки дел, обрывки мыслей, жалобы, самокритика. Немного воспоминаний — чаще чужих, чем моих. Я писала все, лишь бы не думать об этом.

После — «дневник благодарности». Три вещи, за которые я чувствовала благодарность:

1). Кофе был горячим;

2). Максим оставил на столе записку с сердечком;

3). Я все еще была здесь.

На третьем пункте рука у меня замерла. «Я все еще была здесь» — это благодарность или приговор? Я не знала, но все-таки мысль записала. Пусть будет.

Психотерапевт посоветовала фиксировать любое улучшение, даже самое маленькое. «Не плакала при чистке зубов» — считалось прогрессом. А я вчера даже погладила блузку. Записала и это достижение тоже.

С верхнего этажа донесся тихий стук — кто-то встал. День начинался. А у меня оставалось несколько минут тишины, бумага под рукой, записи, которые как будто задокументировали не мою жизнь, а чужую. Все куда-то текло — строчки, кофе, я сама.

И это ведь был выходной. Без врачей, без анализов, без маршрута от кабинета к кабинету. Только я и все мои блокноты.

Выспаться не получилось уже который день подряд...

После завтрака я заняла свое теперь уже постоянное место — на диване, у окна, с подушкой за спиной и ноутбуком на коленях. Варя с Максимом ушли в парк выгуливать Тоби и заодно проверить, как Ворон поладит с прогулками в шлейке. Я осталась дома. У меня было запланировано занятие.

Ровно в десять, как по расписанию, на экране появилась Лидия Ильинична — мой психолог. Внимательная, сдержанная, с аккуратными очками на цепочке, она уже не казалась мне чужой. Хотя каждый раз я ловила себя на том, как тщательно подбираю слова, чтобы не сказать чего-то слишком.

— Как прошла неделя? — спросила она, с привычной мягкой интонацией.

— Спокойно. Условно. Если не считать ощущение, что я документирую жизнь музейного экспоната, — я попыталась улыбнуться. Получилось, по-моему, неубедительно.

— Это важное замечание, — кивнула она. — Усталость от самоанализа — тоже реакция. Особенно если вы делаете это ежедневно. Помните, самоанализ не должен превращаться в контроль.

Я кивнула. Мы поговорили о том, как я спала, что снилось, о чем думала, что писала в дневнике. Почти все это я уже фиксировала утром, но повтор был скорее обнадеживающим: я не терялась в ощущениях, просто училась их различать.

— Сегодня я хочу предложить вам небольшое задание, — сказала Лидия Ильинична, когда сеанс подошел к финалу. — Упражнение на расширение идентичности.

— Звучит тревожно, — пробормотала я.

Она улыбнулась:

 — Наоборот. Оно довольно простое. Возьмите лист бумаги. Разделите его на две части. Слева напишите, что, по-вашему, характеризует «Лену» — прежнюю. Справа — что вы чувствуете как свое сейчас. Это может быть все — привычки, еда, слова, предпочтения, страхи, жесты.

— А потом?

— Потом мы это обсудим. Но главное — не бойтесь несовпадений. Даже если это будут два совершенно разных списка, в этом нет ничего патологичного. И не нужно объяснять это через травму. Просто запишите.

Я кивнула.

 Она пожелала мне спокойного дня и отключилась. А я все сидела, уставившись в потемневший экран, и думала, как странно, когда просыпаешься не тем, кем засыпала, сравнивать себя с собой же.

 И как страшно не найти точек пересечения.

Я отнесла ноутбук на кухню, как будто физическое перемещение экрана помогало оставить разговор с психологом там, за дверью. Сделала чай — ромашковый, как рекомендовала невролог, — и вернулась в гостиную. Села на пол, скрестив ноги, как в дурацком туториале, и достала из корзины плед.

На телефоне была включена та самая медитация на дыхание, что я уже ставила пару раз, но так и не довела до конца. Голос приятной женщины с каким-то абстрактным акцентом просил меня сосредоточиться на кончике носа и отпустить мысли.

 Я попробовала.

Вдох — выдох.

 Вдох — «а может, составить список дел на завтра?» — выдох.

 Вдох — «все-таки написать Полине?» — выдох.

 Вдох — «почему у меня снова сжимается грудная клетка, я же сижу ровно…» — выдох.

Я открыла один глаз. Плед сбился с плеч, чай остыл. Голос в телефоне все еще бубнил про внутренний свет и глубокое расслабление.

 У меня не было ни света, ни расслабления, только мозг, будто перегруженный открытыми вкладками, каждая из которых требует внимания, но ни одну не удается закрыть.

Я улеглась прямо на плед, укуталась в него, накрылась свободным краем с головой и снова сконцентрировалась на голосе.

 Пусть говорит.

Пусть говорит хоть до ночи, я больше не буду с ним спорить. Я просто лежала, прислушиваясь к звукам за окном, к шорохам в квартире, к своему дыханию.

 И в какой-то момент все это — мысли, голоса, плед, усталость — слилось в один теплый ком, и я незаметно уснула.

*Максим*

*

Двор был мокрым — после недавнего дождя земля под сапогами хлюпала, а в траве прятались вечерние лужицы. Варя визжала от восторга, пока Тоби тащил ее за поводок через газон, явно охотясь за воображаемым голубем. Ворон шел рядом со мной, делая вид, что все происходящее его не касается. Как всегда, вышагивал по сухим кромкам, не замочив ни одной лапы. Благородная морда, горделиво вытянутый хвост, осанка то ли участкового, то ли священника, никак не вяжущаяся с образом бандита с когтями. Тоби, в сравнении с ним, был цирковым клоуном.

Когда зашли в дом, я первым делом схватил полотенце.

 — Сначала лапы, потом кухня, — бросил я, глядя на Тоби. — Варя, держи его!

Мокрый, но совершенно счастливый пес сдался без боя.

 Ворон же молча направился к ванной, сел рядом с ковриком и демонстративно ждал своей очереди. Этот удивительный кот действительно любил ванную и проводил там очень много своего свободного времени. Мы с Варей быстро управились, она подала шампунь, я помыл все четыре лап, и, кажется, даже заработал пару признательных взглядов от кота.

Когда все было чисто, и псово-котовые отправились сушиться, я только тогда заметил, что в гостиной горит приглушенный свет.

Я прошел чуть тише, стараясь не скрипеть половицами. Лена лежала на диване, свернувшись под пледом, тем самым клетчатым, который мы раньше держали для пикников. Лицо казалось спокойным, даже безмятежным, но вот руки она крепко сжимала, будто не до конца отпустила что-то важное. Телефон скатился с подлокотника и валялся рядом, погасший.

Я не стал ее будить.

Мне почему-то захотелось взять фотоаппарат, запечатлеть этот момент, но я не двинулся с места. Просто поднял со стола плед и укрыл ей ноги.

Снова раздался мягкий собачий вздох — это Тоби, улегшийся рядом со входом. И мягкий прыг — это уже Ворон проверял обстановку, тоже прокравшись, но с достоинством, и запрыгнув на диван.

 Я вышел, так и не разбудив Лену. Закрыл за собой дверь и притушил свет.

Когда Лена проснулась, за окном уже темнело. Дом стоял в вечерней тишине — редкое явление для последних недель. Я успел уложить Варю, хотя та долго ныла, что хотела бы обнять маму перед сном. Пришлось пообещать, что утром она сможет сварить для Лены кофе — сама, с ложечкой сахара, взбитыми сливками и половиной печенья сверху. Такой у них с недавних пор появился ритуал.

Я заварил чай — мятный, крепкий, горячий — и поставил сковороду на плиту. Блинчики вышли не идеальными, кривыми, где-то тонкими, где-то чуть толще. Но пахли они детством и на вкус оказались вполне сносными. Хотя в блинах я был и не мастер, ужин обещал быть приятным.

Когда Лена вошла на кухню, — волосы растрепанные, на плечах плед, глаза еще сонные, — я просто кивнул на стул.

— Будешь ужинать? Без изысков, но, как говорится, с душой.

Она улыбнулась и села рядом.

Мы ели молча, но не в гробовой тишине, а как-то спокойно. Просто двое людей, очень уставшие, но все еще рядом.

Я налил ей еще чаю и посмотрел внимательно.

 — Я подумал… Может, отправим Варю к моим родителям на пару дней? — сказал я осторожно. — А врачей перенесем. Просто… тебе нужен перерыв. Никаких записей, вопросов, медитаций. Просто лечь и ни о чем не думать.

Она кивнула почти сразу.

 — Было бы хорошо, — ответила Лена честно, без привычной в последнее время оборонительной улыбки.

Я собрал кружки, поставил в раковину, вернулся и сел напротив, подперев щеку рукой.

 — Лена, я... — я замялся. — Я хотел сказать спасибо. За то, что говоришь со мной честно. За то, что не прячешься. Мне важно знать, что ты доверяешь. Что ты позволяешь мне быть рядом, даже если не все понятно, даже если страшно. Ты делаешь очень много. И я это вижу. Правда. Я тобой горжусь.

Она снова улыбнулась, на этот раз иначе: с теплом, с облегчением, с усталой благодарностью.