Глава 15.

* Алина *

* 

Утро теперь каждый раз начиналось одинаково.

Будильник звенел за пятнадцать минут до того, как Варя начинала просыпаться и общаться с животными, еще валясь в кровати. Я поднималась, стараясь не разбудить весь дом, и спускалась на кухню, чтобы заварить крепкий кофе, проглотить горсть витаминов, закрепить волосы ободком и наспех умыться. Все происходило как-то так буднично, будто я уже давно живу этой жизнью.

В девять утра уже был назначен первый прием. Иногда невролог, иногда мануальный терапевт, иногда сессия с психотерапевтом. Порой даже по видеосвязи, если физически не успевала доехать.

Маршрут до клиники я уже знала наизусть. Кажется, моя рука автоматически поворачивала руль, хотя и машины у меня не было. Смешно, но иногда я ловила себя на этом четком ощущении, как еду куда-то сама. Это явно было зафиксированное телом автоматическое действие в жизни, которая должна была быть совсем не моей.

Водитель, которого нанял для меня Максим, приветливый и молчаливый, за последние недели стал практически членом семьи. Он знал, где ждать, когда подать машину, когда лучше не задавать лишних вопросов.

Иногда я смотрела в окно и старалась не думать. Иногда, наоборот, мысли забирались в голову, как назойливые воробьи, старающиеся ухватить побольше съестного. Что бы я делала, если бы не попала в тело Лены? Кто бы пришел на мою могилу? Кто бы плакал? Заметил бы кто-то пропажу? Или я растворилась бы в городском воздухе без единого воспоминания?

А потом машина останавливалась у дверей клиники, и я снова натягивала на себя вежливую улыбку, делала глубокий вдох и заходила внутрь, где меня ждали врачи, медсестры, запах антисептика и вопросы, на которые я все еще не знала ответов.

На ресепшене меня уже знали по имени. Иногда это было приятно, но чаще — давило. Врач, у которого сегодня был запланирован прием, поздоровался с легкой улыбкой, полистал мою электронную карту и кивнул:

— Вы выглядите намного лучше, свежее. Как самочувствие?

Я честно не знала, как ответить. Спать почти не удавалась, еда не в горло не лезла, но при этом я ответственно вставала по будильнику, заполняла все нужные формы, записывала сны и ощущения. Я была молодцом. Или роботом?

— Лучше, — говорю. — Просто устаю.

Врач задает вопросы, большинство из них я уже слышала раньше. Есть ли провалы в памяти? Галлюцинации? Навязчивые мысли? Бывает ли дежавю? Все ли я помню из прошлого? Все ли помню из настоящего?

Я отвечаю четко, спокойно, будто не про себя. Иногда ловлю себя на том, что оцениваю свой рассказ как текст, удобно ли он структурирован, логично ли звучит, понятно ли для читателя. Хотя я не писатель и никогда им не была, а передо мной не читатели, а врач, и мне просто нужно быть честной.

Через сорок минут меня отпускают, но не навсегда, конечно. Назначают еще один тест, выдают направление. Я вежливо благодарю и иду к психотерапевту: у меня теперь распорядок, как в санатории, ни минуты простоя.

Кабинет моего нового психотерапевта уютный, без типичной медицинской стерильности. Мягкий свет, кресло, ковер, даже чашка чая уже ждет меня на столике.

— Здравствуйте, Елена, — улыбается женщина лет сорока. — Садитесь. Как прошла неделя?

— Я в дороге почти каждый день, — говорю я и машинально кладу руки на колени. — Кажется, я так и не успела пожить как человек.

— А как вы живете сейчас?

Я очень долго молчу, потому что честный ответ — никак. Я не живу ни как Алина, ни как Лена, только лишь перемещаюсь по маршруту «дом — клиника — дневник настроения — бессонная ночь». Но, кажется, за правильный ответ это не засчитают.

— Пока не знаю, — честно отвечаю. — Я просто выполняю все, что мне говорят.

— Это уже немало. Иногда именно так начинается путь к себе.

Она улыбается, и мне хочется поверить, что я не заблудилась окончательно.

Когда меня наконец-то отпускают из больницы, я решаю пообедать (или позавтракать, учитывая, что с утра я так ничего и не съела). Внутри кафе пахнет корицей и свежеиспеченным хлебом. Я выбираю столик у окна, один из тех, где можно сидеть долго и ни с кем не разговаривать. Люди снуют мимо по тротуару, гудят машины, кто-то держит за руку ребенка, кто-то несет охапку цветов. У всех есть куда идти.

У меня же есть свободный час до следующего приема. И пустота внутри, которую не залечить ни психотерапией, ни МРТ, ни дневником с графиками уровней тревожности.

Официантка приносит меню и улыбается:

— Что-нибудь покрепче или что-то уютное?

— Зеленый чай, пожалуйста. И, может быть, сырники, — говорю я, сама удивляясь, как буднично это звучит. Как будто я обычная женщина на обычном обеде, а не… ну, не то, что я есть сейчас.

Она кивает и уходит. Я достаю телефон и не знаю, кому писать. Максим, наверное, на работе. Варя в школе. Полине я уже надоела своими перепадами настроения, хотя она делает вид, что это не так.

Я кладу телефон обратно в сумку, вижу свое отражение в стекле напротив. Красивая молодая женщина с уставшими глазами, чуть запавшими щеками и привычкой наклонять голову набок, когда думает. Интересно, переняла эту привычку или она была во мне всегда?

Официантка приносит горячий чай с жасмином. Сырники правильные: с румяной корочкой, пылью из сахарной пудры и ложкой сметаны на краю тарелки, украшенной свежей клубникой.

Я ем медленно, смаковать еду не хочется, но все равно больше нечего делать, так что каждым кусочком просто тяну время.И в этом обеде есть какое-то странное утешение. Наедине с собой не нужно ни оправдываться, ни объяснять, я наконец-то могу просто быть в моменте, даже если всего один час.

Я почти доела второй сырник, когда запах кофе с соседнего столика ударил в нос слишком знакомо. Терпкий, чуть горелый — как у нас дома, когда Максим забывал вовремя снять турку с плиты. Варя тогда бегала по кухне с полотенцем, размахивая им, как флагом: «Папа опять сварил вулкан!»

Я помнила этот момент. Я точно помнила его как что-то, что я прожила.

Я помнила брызги кофе на белой плитке. Как держала чашку двумя руками. Помню форму чашки — чуть скошенный край, будто ее сделали неровно, но специально. Максим сказал, что купил ее потому, что она напомнила ему меня, чуть неправильную, но родную.

Сердце забилось слишком быстро. Я уронила вилку на пол. Никто не обратил на меня внимания, кроме официантки, которая подошла, молча подняла ее, предложила другую. Я кивнула, но не взяла, доедать не хотелось, поэтому теперь вилка сиротливо лежала на столе.

Эта сцена была слишком насыщенной, полной запахов, звуков, света, совсем не похожа на фантазию или выдумку. Это было как что-то ранее заблокированное. Как будто я приоткрыла дверь и увидела за ней жизнь, прожитую «от» и «до».

Но чью?

На обратной дороге я не стала писать водителю или вызывать такси, решила прогуляться и пройтись пешком сначала по брусчатке по шумным улицам, потом по разбитым тротуарам в уже более тихом районе, и там сесть на автобус. Сумка после насыщенного дня казалась очень тяжелой, тело немного ныло, в голове гудело, но мне все равно было хорошо, будто память решила, наконец, вернуться.

Или поиграть со мной еще чуть-чуть…

*Максим*

*

Я больше не помнил, когда в последний раз видел ее по-настоящему смеющейся.

Не вежливо улыбающейся кому-то из врачей. Не подбадривающе усмехающейся Варе за завтраком. А так, чтобы с искрой в глазах, с той самой улыбкой, которую я когда-то назвал своим самым любимым видом. Теперь ее не было. Словно в больнице в ней выключили свет, и лампочка с того дня не работает. Даже после аварии она была куда веселее и бодрее, чем стала сейчас.

Я ужасно гордился ею. Каждый день она вставала, ездила в клинику, разговаривала с психиатром, делала МРТ, записывала что-то в свой дурацкий дневник настроения. Ее настойчивость — выше всяких похвал. Даже врачи удивлялись. Но чем больше она старалась, тем меньше оставалось от той самой Лены, к которой я привык и которой так дорожил. Или от той, кто теперь жил в ее теле.

Я не знал, кем она стала. Или, может, она всегда была такой, просто я не замечал? Или это все — результат травмы, стресса, шока, чужой памяти, чужой жизни, которую она теперь будто бы носит, как одежду с чужого плеча?

Варя почти не жаловалась, но я видел, как ее начинало задевать это молчание. Как она тянулась к матери, а та устало гладила ее по голове и тут же снова проваливалась в свои мысли, в телефон, в блокнот. Один раз Варя спросила: «а мама теперь всегда будет такая занятая?» Я не нашел, что ответить. Обнял и пообещал, что все наладится. Надеюсь, не соврал.

Лена почти не рисовала. Не пела в душе. Не устраивала свои завтраки-эксперименты по субботам. И что хуже всего — совсем не искала моего взгляда. Мы жили совсем рядом, но, кажется, между нами раскинулись километры.

И все же я гордился ею.

Даже когда хотелось кричать от бессилия, я смотрел, как она каждый день выходит из дома, и знал: она делает невозможное. Просто если мы не остановимся хотя бы на минуту, не выдохнем вместе, не встретимся где-то в этой новой реальности — мы потеряем друг друга окончательно. И я даже не был уверен, кого именно потеряю.

Я не мешал ей. Не задавал лишних вопросов. Не лез с советами.

Пусть делает, что считает нужным, хотя бы это в ее силах, хотя бы за это она может уцепиться. Я просто оставался рядом, готовый подхватить, если споткнется. По крайней мере, я себе это так объясняю.

Но по ночам, когда она лежала за соседней стенкой, я много думал: что будет, если все так и останется? Если Лена не «вспомнит себя», потому что, может, и нечего ей вспоминать. Если этот взгляд, эти интонации, эта хрупкая и отчаянная сила, которая каждый день вытаскивает ее из постели, и есть теперь моя жена.

Иногда я пытался представить ее такой лет через пять. Меньше тревожной, больше уверенной. Уже не потерянной, но все равно другой. И каждый раз меня подташнивало от страха, потому что тогда получается, что той, прежней Лены больше не будет.

А может быть, это и к лучшему? Может быть, мы все должны были поменяться? Я, она, даже Варя. Может быть, все это наш шанс? Вторая попытка? Новый человек, новая жизнь, новые отношения.

Вот только никто не спросил, готов ли я к новой любви, если она говорила даже тем же голосом и носила то же имя.

Я не знал, кого теперь за руку. И если вдруг она бы попросила: «выбери», я не уверен, что смог бы...