Глава 14.

* Алина *

* 

Я переоделась обратно в свое, сложила в пакетик выданную больничную форму и села в приемной кабинета, оформленного в стиле «благополучного благополучия». Все здесь было слишком гладко, идеально, приглушенно и потому казалось ненастоящим. Кресло подо мной обволакивало слишком мягко. Свет падал слишком ровно. Даже фоновая музыка звучала так, будто ее очистили от малейшей негативной эмоции и пропустили через фильтр спокойствия.

Я поймала себя на том, что снова верчу в пальцах телефон. Зачем? Я не собиралась никому звонить, не могла никуда написать. Только вот мысли разбегались, и пальцам нужно было за что-то уцепиться, пока я сидела и ждала.

Психиатр оказалась женщиной лет шестидесяти. Она пришла с тонкой папкой в руках, сдержанно кивнула мне и жестом пригласила пройти. Вся ее фигура — аккуратная, подтянутая, с волосами с проседью, собранными в строгий пучок, и очками в тонкой оправе — внушала доверие и одновременно настораживала. С ней не хотелось спорить.

— Елена, — сказала она, не заглядывая в бумаги. — Сначала побеседуем наедине, хорошо? А потом, если захотите, пригласим вашего мужа.

Я кивнула. Горло пересохло, голос, казалось, остался где-то в кабинете МРТ.

Психиатр усадила меня в удобное, но все же жестковатое кресло, сама села напротив, сложила руки на коленях.

— Меня зовут Виктория Павловна. Я не кусаюсь, — сказала она. — Мы с вами просто поговорим. Вы в безопасности. Это не экзамен.

 — Да, — выдохнула я. — Конечно.

Но мне было страшно. Страшно, что она сейчас увидит правду: перед ней вовсе не Лена, а потом позовет санитаров с укольчиком. Или, что еще хуже, поверит мне. Что будет тогда?

— Расскажите, как вы себя чувствуете, — сказала она мягко. — Не в целом, не как «Лена», не как жена и мама. А как вы сами себя чувствуете.

 — Я… — мой голос предательски дрогнул в самом начале предложения. — Я понимаю, что это прозвучит странно. Очень странно. Но я правда хочу, чтобы вы услышали меня.

Она не стала меня перебивать, только слегка наклонила голову, и я оценила этот внимательный, цепкий жест.

 Я вдохнула и выдохнула, стараясь собрать мысли в кучу.

— Я чувствую себя чужой в этой жизни, — произнесла я наконец. — Не потому что я себя потеряла. А потому что я не та, кем кажусь.

 — Это можно понять по-разному, — отозвалась врач. — Уточните, пожалуйста. Вы говорите метафорически? Или буквально?

Я сглотнула:

— Буквально. Я знаю, как это звучит. Но… Мне кажется, что мое имя — Алина Ковалева. Я помню, как жила совсем другой жизнью. У меня была своя работа, квартира, другое тело. А потом случилась авария, и я проснулась здесь. В этом теле, в жизни Елены.

 Психиатр медленно кивнула, будто слышала это уже десятки раз. Ну, или умела скрывать удивление лучше большинства.

— Когда это случилось?

 — После аварии. Я… я погибла. Или должна была погибнуть. Я проснулась в больнице. В теле Лены.

Она что-то записала в блокнот.

— Вы помните свою прежнюю жизнь?

 — Да. Отрывочно. Но достаточно.

 — А свою «новую»?

 — Начинаю вспоминать людей. Свои привычки и чувства. Я их как будто вбираю в себя, но… я все равно не Лена.

Она подняла взгляд:

— Что вы чувствуете, когда смотритесь в зеркало?

 — Сначала был ужас. Потом… растерянность. Сейчас это просто привычное лицо, не мое и не чужое.

— Были ли у вас подобные переживания раньше?

 — Никогда.

 — Вы верите, что то, о чем вы говорите, возможно?

Я закусила губу. Хотелось засмеяться или разрыдаться, кажется, я была на грани истерики.

— Я верю, что это случилось. Я в такое не верила раньше. А потом… Я просто здесь. Я знаю, что это невозможно. Но все равно здесь.

— Хорошо, — сказала она. — Вы не представляете, сколько людей живет с ощущением, что находятся «не в своей жизни». Но у вас, конечно, случай другой. Вам трудно просить помощи, потому что вы не знаете, какую именно помощь можете принять.

Я кивнула, почти с благодарностью, ее слова были похожи на то, что я испытывала.

— Мы обязательно продолжим разговор. А пока я попрошу пригласить вашего мужа. Вы согласны?

— Да, — прошептала я, чувствуя легкие отголоски облегчения.

*Максим*

*

Я ждал в коридоре, стараясь не смотреть на часы каждую минуту. Напряжение скручивало виски. Хотелось уйти. Хотелось остаться. Хотелось быть рядом, но не слушать того, что, возможно, разрушит все, во что ты привык верить.

Когда дверь открылась, врач жестом пригласила меня в кабинет. Лена, наоборот, вышла в коридор, чтобы дать психиатру возможность задать мне вопросы наедине.

— Спасибо, что подождали, — произнесла Виктория Павловна, когда я сел в кресло напротив. — У вашей супруги весьма необычные симптомы. Но давайте начнем с простого. С вашего взгляда. Расскажите, пожалуйста, как изменилась Елена после аварии.

— Она… — я неуверенно сглотнул. — Она изменилась почти сразу. По-другому говорит. Даже по-другому двигается. Иногда смотрит на вещи как человек, который их видит впервые. Хотя при этом уже узнает некоторые имена, факты из жизни, хотя и немного с опозданием. Ведет себя с дочерью как мама, но…

— …но вы не узнаете ее?

— Иногда узнаю. Иногда совсем нет. И знаете, если бы она просто вела себя странно — я бы списал это на стресс. Но она говорит, что она не Лена. Что она вообще какой-то другой человек

Я впервые произнес это вслух, а не в голове. Врач лишь кивнула, подтверждая, что самые пугающие меня мысли действительно только что были озвучены.

— У нее четкое и стойкое убеждение, что она другой человек. С полным ощущением своей прежней личности. Мы называем это диссоциативным нарушением идентичности. Но в случае Елены расстройство нужно воспринимать не в классическом смысле. Это может быть реакцией на травму. Иногда мозг, чтобы защитить себя, буквально «отключает» прежнюю личность и создает новую — удобную, логичную, приемлемую.

— Или… — я не выдержал. — Или это правда?

Врач не улыбнулась, только медленно разжала пальцы, сцепленные в замок на столе.

— Я врач, не философ. Мы исходим из фактов и симптомов. Но я всегда оставляю пространство для чувств. Если человек говорит, что он другой, значит, для него это новая реальность. И наша задача — понять, как в этой реальности ему жить.

Я опустил взгляд, не решаясь смотреть ей в глаза:

 — И что нам делать?

— Мы продолжим диагностику. Возможно, понадобятся сеансы психотерапии, дополнительные нейропсихологические тесты. Мы должны окончательно убедиться, нет ли органических нарушений, которые могли бы вызвать подобные изменения. А дальше будем ориентироваться по ситуации.

— А если ничего не найдем?

— Тогда мы будем работать с тем, что есть. С ее ощущением себя. С вашей семьей. С доверием. Потому что, как ни странно это звучит, иногда принять проще, чем объяснить.

Я кивнул, но хоть что-то в ее голосе заставило меня облегченно выдохнуть. Совсем немного, но все-таки стало легче.

— Спасибо, — искренне сказал я.

Психиатр чуть улыбнулась:

 — Сейчас я приглашаю вашу супругу обратно. Мы обсудим все вместе.

Лена зашла обратно буквально через мгновение и села напротив врача, рядом со мной. Руки ее вцепились в подлокотники кресла, как будто она боялась, что ее снова куда-то уведут. Она нервничала, но больше не дрожала, как раньше. Было видно, что разговор дался ей непросто.

— Мы обсудили некоторые предварительные моменты, — начала врач. — И, как я уже сказала вашему мужу, важно понимать: ощущение себя другим человеком — это не обязательно ложь или попытка манипуляции. Иногда это единственный доступный способ психике справиться с чем-то, что разрушает привычную картину мира.

Лена молчала, я тоже. Врач выдержала паузу, давая нам возможность собраться с мыслями.

— Повторюсь, для начала нам нужно исключить органическую природу симптомов. Поражения мозга, например. И мы уже начали этот путь. Но, даже если структурно мозг в порядке, это не значит, что с психикой все просто. Особенно после сильной травмы.

Лена подняла взгляд на меня, будто пытаясь понять, как я воспринимаю услышанное. Я ободряюще кивнул ей, едва заметно, просто чтобы она знала: я слышу, я здесь.

— Сейчас я хочу, чтобы вы попробовали ответить на вопрос, — сказала врач, глядя на Лену. — Как вы себя чувствуете, когда просыпаетесь утром?

— Как будто я снова забыла, кем должна быть, — сказала она тихо. — Я смотрю на потолок, и первые несколько секунд все внутри просит вернуться назад. А потом я вспоминаю, что назад уже нельзя.

Я почувствовал, как сжал кулаки, даже не заметив этого:

 — Она помнит так много. Все, что мы не могли бы придумать. Детали, людей, запахи. Но почти ничего из жизни Лены.

Врач коротко кивнула:

— Это важно. Не удивляйтесь, если на следующих этапах обследования я приглашу специалистов по посттравматическому синдрому и расстройствам идентичности. Это непростой случай. Но мы уже видели похожее.

— И чем это заканчивается? — спросил я.

— Иногда человек возвращается. Иногда осознает новое «я» как часть себя. А иногда живет с этой новой идентичностью и делает это вполне счастливо.

Лена почти незаметно вздохнула. Я хотел взять ее за руку, но не был уверен, стоит ли, поэтому снова лишь ласково посмотрел на нее.

— Мы справимся, — убежденно проговорил я. — Что бы это ни было. Вместе.

Врач встала, давая понять, что на сегодня все:

 — Я позвоню, как только получим результаты МРТ. А пока не забывайте дышать. В буквальном смысле. Живите. Делайте то, что дает хоть какую-то опору. И держитесь друг за друга.

Мы вышли в коридор, молча. Лена шла чуть впереди, как будто спешила уйти от всего, что только что услышала. А я шел следом и не был уверен, кого именно сейчас держу в поле зрения: свою жену или кого-то, кто просто пытается быть ей.