Глава 13.

* Алина *

* 

Кабинет был слишком красивым, чтобы я могла расслабиться. Из тех, в которых пахнет новой мебелью, капсулами кофе в вазочках у кофемашин и чем-то еще, что хочется назвать деньгами. Светлое дерево, мягкие кресла, орхидея на подоконнике — будто бы я пришла не к врачу, а в салон красоты. Но я-то знала, куда на самом деле пришла.

Я сидела, не касаясь спинки кресла и сцепив руки в замок на коленях. Правая нога дергалась сама собой, как в дни перед экзаменами или в затянувшейся очереди на флюорографию. Хотелось грызть ноготь на большом пальце, но я сдержалась. Слишком взрослая для этого. Слишком на взводе, чтобы позволить себе еще этим выдать себя.

Максим молча сидел рядом, и вдруг аккуратно положил ладонь мне на колено. Это было просто прикосновение, без дополнительного подтекста и лишних слов, но оно сработало. Его пальцы были теплыми, уверенными, тяжелыми, и я сначала на мгновение, а потом и вовсе перестала дергать ногой, сосредоточившись на нем.

Посмотрела на него, Максим тоже посмотрел на меня и спокойно улыбнулся едва заметно, уголком губ.

Я не поверила его спокойствию. Конечно, не поверила, но мне стало чуть-чуть легче.

Он все еще был здесь после всего того, что я ему рассказала. После этого безумного признания, которое не каждый бы даже выслушал, он не просто остался, а еще даже не попытался вызвать санитаров, лишь предложил подумать о том, чтобы сходить к врачу. И теперь он сидел рядом и держал меня за колено.

— Елена? — врач повернулся ко мне.

Я посмотрела на него. Мужчина лет сорока с лишним, аккуратная седина на висках, светлая рубашка и вежливая улыбка. Он внимательно разглядывал меня, но не давил и не пугал. Видимо, он меня уже о чем-то спросил, а я даже не услышала, поэтому теперь вся обратилась во внимание.

— Простите, что? — переспросила я, почти силой прерывая свои размышления.

По-хорошему настороженный, мужчина открыл блокнот — настоящий, бумажный, распухший от записей, которые он делал перьевой ручкой, — и повторил вопрос:

— Вы ведь перенесли черепно-мозговую травму в аварии?

Я кивнула, сердце заколотилось. Максим все еще не убирал руки с моего колена, и это почему-то казалось важным и значимым, как якорь. Потому что сейчас я едва сдерживалась, чтобы снова не начать дрейфовать в своих отдаленных мыслях, но он удерживал меня в реальности.

— Вы жалуетесь на провалы в памяти, правильно?

— Да, — сказала я. — Но… не совсем так.

Он немного подался вперед, ручка застыла над бумагой:

— Расскажите, как вы это ощущаете. Своими словами.

Своими словами? Легко сказать.

— Мне кажется… что я не та, кем была раньше. Не та, кем меня считает семья и друзья.

Врач никак не отреагировал, не высказал ни удивления, ни осуждения, ожидая, что я продолжу. Я сглотнула и продолжила:

— Я помню совсем другие вещи. Я вспоминаю не свою жизнь, не этих людей… — я чуть повернулась к Максиму. — И не это тело. У меня были другие руки, другая работа, другая семья. Другая я.

Ни один мускул на лице врача не дрогнул, он только легким движением руки поставил какую-то заметку в блокноте.

— И как долго у вас эти ощущения?

— С самого начала, — ответила я. — С момента, как я очнулась после аварии. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Я жила другой жизнью, а это не помню совсем. Мне кажется, что меня звали Алина.

Тут я впервые заметила, как напрягся Максим. Ненавязчиво, но все же пальцы чуть сильнее сжали мое колено. Врач же просто кивнул и спросил:

— А кто тогда, по-вашему, Елена?

— Она настоящая хозяйка этого тела. Настоящая жена Максима. Но ее здесь уже нет.

Врач помолчал несколько мгновений, потом уточнил:

— У вас бывают галлюцинации? Или ощущение, что вы где-то между сном и явью?

— Нет, — я качнула головой. — Все очень ясно. Даже слишком.

— А до аварии вы обращались к психиатру? Психотерапевту?

— Нет, — пробормотала я тихо. — Я жила обычной жизнью. Никогда ничего подобного не было.

Он кивнул, сделал еще одну пометку и, наконец, сказал:

— Хорошо. Я вас услышал. Мы сделаем МРТ. Отправлю вас на анализы. Возможно, назначим дополнительные нейропсихологические тесты. Это нужно, чтобы исключить органические причины и убедиться, что вы в безопасности. Вы не против?

— Нет, — прошептала я еще менее уверенно. — Не против.

Максим на секунду сжал мое колено еще чуть сильнее, привлекая к себе внимание. Я посмотрела на него, поймала его улыбку, адресованную мне, но все еще чувствовала, как он напряжен. Он был рядом, но сейчас, как мне показалось, ему бы хотелось немного отстраниться, отойти в сторону. Будто между нами появилось какое-то невидимое препятствие.

Доктор что-то сказал медсестре, мягко, буднично, будто речь шла не о моем сознании, а о незначительном синяке на локте, и молодая приятная девушка попросила меня пройти за ней на МРТ.

Максим поднялся вместе со мной, но его остановили: родственников и сопровождающих в аппаратную все равно не пускали, так что предложили подождать меня в кабинете.

Вдоль светлого коридора протянулись серые, почти зеркальные стены. Вокруг было так стерильно-чисто, что складывалось ощущение, будто я здесь не человек, а объект. Что все это придумано не для комфорта, а чтобы во мне что-то нашли и как можно быстрее. Я шла медленно, сдерживая себя изо всех сил, чтобы не развернуться и не убежать. Словно чувствовала спиной, что за нами закрылась дверь, отделявшая меня от единственного человека, которому я сейчас могла довериться, а впереди маячил только огромный пугающий аппарат.

Медсестра провела меня в небольшую раздевалку. Все оказалось стандартно: одноразовый халат, пакет для собственной одежды, зеркало, в которое я не хотела смотреть.

— Раздевайтесь полностью, надевайте халат. Обязательно снимите украшения, резинки, если есть еще какие-то металлические предметы — оставьте здесь. Потом я вас проведу в аппаратную.

Я кивнула, медсестра вышла, прикрыв дверь. Я села на стул и глубоко выдохнула. Ладони вспотели, и я долго не могла расстегнуть застежку на джинсах — пальцы не слушались. Все тело словно сопротивлялось и пыталось меня убедить, что туда идти не надо.

Но я все равно смогла подняться и снять одежду. Завязала тонкую халатную ленту на поясе и аккуратно, хотя и механически сложила вещи.

В какой-то момент поймала отражение в зеркале и все-таки глянула на себя. Из отражения на меня все еще смотрела незнакомка, но своего привычного лица я уже как будто тоже не помнила…

Меня повели в кабинет. Аппарат стоял как чудовище из слишком реалистичного сна — огромный, белый, круглый, с узким тоннелем посередине. Я знала, что он не причинит мне вреда, что это просто диагностика, обычная безопасная процедура, но в груди уже нарастала паника.

«Это как лечь в гроб, — промелькнуло в голове против моей воли. — Или как забраться в очень узкий каменный туннель и понять, что назад уже никак не пролезть…»

— Все хорошо, — сказала медсестра. — Сейчас вы ляжете, мы закрепим голову, чтобы вы не двигались. Это займет около двадцати минут. Главное — не шевелиться во время процедуры. Мы постоянно будем рядом.

Я кивнула и подошла ближе к автоматизированному металлическому чудовищу. Казалось, что я сделаю шаг, лягу, и меня навсегда закроют внутри. Я останусь одна внутри этой капсулы.

Но все-таки я легла, почти силой заставив себя сделать это. Осталось только дождаться, когда начнется процедура.

Аппарат загудел, постепенно разгоняясь, и стол подо мной начал медленно въезжать внутрь. Свет постепенно гас, за пределами тоннеля осталась женщина в белом и все остальное. Мир сузился до узкой трубки, до звука работы техники и глухого собственного дыхания, которое внезапно стало слишком громким, как будто я больше ничего и не умела — только дышать и именно так доказывать миру свое существование.

Я попыталась закрыть глаза, но стало только хуже. Там, во тьме, стены сжимались сильнее. Так что я снова открыла их и уставилась в потолок — серый, с кружевом вентиляционной решетки. Красоты никакой, но он хотя бы не шевелился.

Двадцать минут, нужно было выдержать двадцать минут, вряд ли больше.

А если все это сон? Или бред? Может, я и правда Лена, просто что-то в моей голове пошло не так? Может, я с ума сошла, но мозг отказывается признавать этот факт?

Нет, я помнила прошлое. Я помнила запах своей съемной квартиры: остатков краски, кофе, старого деревянного пола. Помнила свою жизнь до аварии. Свое тело, свои руки, свои волосы. Свой голос. Свои мечты. То, как я смеялась над фразой «непрошеный дар», когда пробовала писать фантастику. Помнила ту самую рубашку, которую купила за безумные деньги просто потому, что в ней чувствовала себя красивой. Но воспоминания эти с каждым днем казались все более тусклыми, напоминающими мельком увиденные кадры из фильма.

А теперь вот я лежала, будто и нынешнее тело не мое, и все имеющиеся воспоминания — лишь сны, а чувства — просто фоновый шум. Что из всего этого было настоящим, понять никак не удавалось.

Я не могла двигаться в аппарате, даже если бы захотела, мысли меня парализовали. Вспомнился Максим. Его усталый и растерянный, но все равно добрый взгляд утром. Он не считал меня лгуньей, Просто не знал, во что верить, и не знал, как все исправить. А я не знала, как ему помочь.

Аппарат загудел громче, как будто тоже думал, как меня собрать по частям.

«Просто дыши, — сказала я себе. — Просто дождись конца. А потом что-нибудь придумаем».

*Максим*

*

Я смотрел, как Лена уходит по коридору за медсестрой. Хотел пойти с ней, но в аппаратную было нельзя, мне предложили подождать. Я представил ее хрупкую фигуру в тонкой ткани медицинской одежды, никак не защищающей от окружающей холодной обстановки, и мне так захотелось защитить ее от всего этого… Раньше она казалась сильнее, а теперь ее хрупкость стала болезненно-реалистичной.

Когда дверь за ней закрылась, я остался наедине с врачом. Он, кстати, мне сразу понравился — грамотный невролог, который не стремился понравиться, а старался говорить все по существу.

— Присаживайтесь, — мягко предложил он, и я опустился обратно в кресло.

Доктор, судя по бейджу, Константин Михайлович, сложил руки на столе и чуть склонился вперед.

— Максим, я понимаю, что ситуация нестандартная. Но вы правильно поступили, что обратились. После черепно-мозговой травмы может случиться что угодно. Мозг — это сложно. И, к сожалению, это очень уж капризный орган.

Я пытался внимательно слушать его, но на душе было неспокойно.

— Иногда травма влияет на память. Иногда — на личность. Человек остается собой, но ведет себя иначе. В других случаях появляются параллельные конструкции мышления. Не хочу сейчас бросаться терминами. Но все это требует наблюдения. И терпения.

Я кивнул, хоть и не понял всего сразу:

— Вы имеете в виду, что она все это не выдумала?

Доктор посмотрел на меня с неподдельным сочувствием:

— Я ничего не утверждаю. Просто говорю, что если вы ее любите — а, судя по всему, любите — лучше пройти путь до конца. Мы сделаем МРТ и общие анализы для полной картины, потом обсудим, что дальше. Может, нейропсихолог. Может, ЭЭГ. Иногда причина оказывается не там, где ее ждешь, — он на секунду замолчал. — Главное — не торопиться с выводами. Вы не обязаны понимать ее. Вы не обязаны делать вид, что все в порядке. Но вы можете быть рядом, этого сейчас достаточно.

Под столом я сжал руки в кулаки и молча кивнул. Да, я, конечно, останусь рядом. Но, черт возьми, я и правда не понимаю, что происходит.

Доктор взглянул на часы:

— Через двадцать минут она будет здесь. Если почувствуете, что нужен перерыв — скажите. Нам, врачам, нужно ваше участие, но не жертва. А пока, если у вас есть вопросы, мы можем поговорить.

Я искренне думал, что конкретных вопросов у меня нет, во всяком случае таких, которые стоило бы озвучивать без Лены, но вдруг спросил, сам не зная, зачем:

— А если честно… Какие прогнозы?

— Максим, я понимаю, вам нужно на что-то опереться. Но я не могу дать ответ, который вас устроит. Не потому что не хочу — потому что его пока просто нет, — он помолчал, видимо, понимая, что мне требуется чуть больше конкретики, и все-таки продолжил. — Вариантов, прямо скажем, немало. Иногда после ЧМТ наблюдаются элементы диссоциативного расстройства. Иногда возникают ложные воспоминания, причудливая защита психики. Может быть элемент аутоагрессии, деперсонализации. Может, случилось повреждение участков, отвечающих за идентичность, речевые зоны. Может быть даже нечто близкое к варианту синдрома Капгра. Или псевдодеменция.

Он помолчал, наблюдая за моей реакцией. Я пытался переварить услышанное, но многих слов даже не знал.

— И есть сценарий, при котором мы не найдем ничего, — продолжил мужчина. — Снимки покажут норму, анализы — тоже. Тогда мы будем говорить уже о функциональном расстройстве, вероятно, реактивного характера. Это не означает «выдумала». Это значит — мозг пошел по наименее понятному маршруту. И тогда работа будет долгая и со специалистами.

— А если… — голос у меня чуть дрогнул. — А если она вообще не Лена?

Доктор даже не моргнул, явно ожидая такой вопрос, и выдал словно заранее заготовленный ответ:

— Тогда вам обоим предстоит путь, к которому не готовит ни один протокол. Но даже в этом случае вам нужен кто-то, кто поможет разобраться. Не только ей, но и вам тоже.

Я кивнул. Это было не то, что я хотел услышать, но все-таки услышанное меня немного отрезвило.

Доктор выпрямился и добавил:

— И все же. Прогноз не приговор. Даже если диагноз подтвердится. Даже если не подтвердится. С такими вещами люди живут. Справляются и восстанавливаются. Отчаиваться еще точно не время.