Глава 5.

* Алина *

* 

Ночь угрожающе наползала на меня, как тень, которую не остановить ни дверью, ни закрытыми шторами. Дом спал ровно и глубоко, отсыпаясь вместо меня. Даже тишина здесь звучала иначе: не как абсолютная пустота, а как немного угрожающее (для меня) и размеренное (для всех остальных) дыхание чего-то большого, тяжелого, живого.

Я лежала в постели, не шевелясь. Наволочка была слишком горячей с одной стороны и чуть влажной — с другой. Плед, мягкий, как пена в ванной, давил на грудь. Я старалась даже не дышать, любое минимальное движение доставляло дискомфорт. Только мысль — маленькая, тонкая, как трещина в стекле — росла по своей воле, разрасталась, расползалась по телу: Варя.

В этом доме я была не одна, но чувствовала я себя куда более одинокой, чем раньше.

Это уже не первая ночь в доме. Я знала, как в темноте скрипит половица у двери гостевой спальни, где тикают часы, как в районе четырех утра по улице где-то чуть вдалеке проезжает мусоровоз. Но сегодня было иначе. Сегодня в этом доме была она: маленькая девочка с глазами, которые слишком внимательно смотрели на меня, и с голосом, который вполне конкретно озвучил: я не та, кто должна быть ее мамой.

Когда я услышала, как хлопнула тонкая дверь на третьем этаже, сердце мое упало. Варя проснулась, а я не знала, что делать. Подняться? Остаться? Позвать ее? Или молчать, как привидение, скрывая свое присутствие?

Раздались шаги. Сначала несмелые, потом — чуть быстрее, и снова хлопнула дверь детской. Теперь Варя бродила по комнате и явно была не в порядке, я это почти физически ощущала. Я вся обратилась в слух, испытывая бесконечную вину и нерешительность.

Я не имела права войти, но страшно этого желала.

А потом раздались другие шаги: тяжелые, тихие, но уверенные. Максим поднялся по лестнице, открыл дверь в спальню, и я сразу поняла: Варя ждала именно его. Значит, она все еще верила ему, хотя все в этой семье порушилось. Хоть кому-то она верила.

А я… я была лишняя. Мать, которую никто не выбирал. Женщина, которую не узнавали. Призрак в слишком реальной плоти.

Я свернулась на кровати, как будто это могло спасти. Подтянула к себе колени, уткнулась лицом в подушку и тогда, наконец, дала себе то, чего боялась больше всего: я заплакала.

Я рыдала без звука, глухо и сдавленно. Нельзя была плакать вслух, потому что если бы я сама услышала свои рыдания — я бы точно сдалась. Хотя я и так уже почти сдалась.

Как я могу жить эту жизнь, если ребенок меня боится? Все мое нутро тянулось к этой девочке, но мозг замирал, как испуганный зверек под прицелом охотника.

Я чувствовала, как этот вопрос разъедал меня изнутри. Удар за ударом я истязала собственный разум, ударяя по нему размышлениями, как град бьет по тонкой крыше. В этой жизни я никто. Ни мать, ни жена, даже не художница. Я тень. Имитация. Временная замена настоящего человека, который, может быть, даже не заслуживал, чтобы его заменяли.

И самое страшное было не в том, что я не стала Леной, а в том, что я уже не была Алиной. Прошлая жизнь казалась плоской, размытой, будто ее выстирали отбеливателем. Да, я умерла. Но вот сейчас — здесь — я чувствовала, что впервые живу настоящей полноценной жизнью, и могу все это потерять, если сделаю что-то не то. Словно на меня возложили такую желанную, но слишком огромную ответственность, и я не выдерживаю, хотя ужасно стараюсь.

Я с силой вцепилась в подушку, сжала ее так, что руки затекли. Максим вернулся к себе — я только услышала щелчок закрывающейся двери. Тишина снова разлилась по дому, как вода, скрывающая любые следы чужого присутствия.

А внутри меня все кричало. Я никогда не хотела быть чужой. Да, я не просила всего этого, этой роскоши, заботы, внимания. Но теперь — что бы это ни было — все стало важным для меня. Варя, Максим, этот дом. Даже боль и физическая, и душевная, здесь была более настоящей, чем все, что я знала до этого.

И это было намного ярче той жизни, которой я жила раньше, а возможность все это потерять — куда страшнее пережитой смерти.

Этой ночью я почти не спала. Заснула где-то под утро, в какой-то полудреме, где сны (как и все остальное теперь) были не моими, а выдуманными кем-то другим: обрывки голосов, образы знакомых, но неузнаваемых лиц, запах сирени, чьи-то шаги, а потом тишина, слишком плотная и недружелюбная, чтобы в ней можно было остаться.

Когда посветлело за окном, я окончательно сдалась. Ранний подъем оказался легче, чем я думала. Тело ныло, но двигалось. Глаза щипало, но они видели вполне ясно. Я встала тихо, как будто боялась, что дом услышит и решит, что еще слишком рано выпускать меня из спальни.

На кухне было прохладно и пусто. Окно чуть запотело: по ту сторону утро было серым и туманным, как еще ненаписанный день. Я включила свет и подошла к столешнице, как будто знала, что именно сейчас надо делать.

Завтрак.

Никто от меня не ждал ничего подобного, но мне нужно было сделать что-то полезное. Занять руки. Заставить себя стать частью этого места, хотя бы на уровне панкейков.

В морозилке нашлась черника, в холодильнике — яйца, сливочное масло и молоко. Когда открыла кухонный шкаф, то все недостающее для рецепта обнаружила на ожидаемых местах: муку, соду, ванильную эссенцию в маленькой бутылочке. Миксер я не включала (если честно, даже искать не стала), все делала вручную, медленно перемешивая смесь в большой миске по кругу, почти ритуально.

Пока получившееся тесто «отдыхало», я поставила чайник и на автомате достала три кружки. Одну, детскую с оленем, не решилась убрать со стола и оставила рядом с двумя побольше. Пусть будет, вдруг Варя не откажется позавтракать со мной.

На сковороде первая порция теста уже зашипела, по кухне пошел сладкий, чуть терпкий запах. Черника дала сок, он закипал на краях лепешек, оставляя фиолетовые обводы.

В этом доме, как из сериала, и завтрак должен быть вполне сериальным. Панкейки по моему мнению в этот образ идеально вписывались. Могли стать частью сценария идеальной жизни без всяких дублеров и без права на ошибку.

Я успела перевернуть вторую партию, когда за спиной послышались шаги.

— Ух ты, — сказал Максим. Голос звучал сонно, но с тем мягким удивлением, которое слышно даже без взгляда. — Ты уже на ногах?

Я обернулась. Он стоял в проеме кухни, босиком, с поднятыми бровями и легкой улыбкой. Футболка, теплые домашние штаны, волосы взъерошены — тот самый образ, от которого у зрительниц по другую сторону экрана обычно сносит крышу. А я стояла в чужой ночной рубашке, испачканной в муке.

— Не спалось, — ответила я и пожала плечами. — Решила сделать что-нибудь приятное для всех.

Он подошел ближе, заглянул через плечо:

— Панкейки?

— С черникой, — кивнула я. — Она была в морозилке.

Да, мне показалось, что в таком доме как-то глупо есть какую-нибудь яичницу с сосисками на завтрак, но вслух это я, конечно же, не сказала.

Максим кивнул так, будто понял мои душевные терзания. Или притворился, что понял что-то другое. Может, просто хотел поддержать.

— Пахнет… — он глубоко втянул носом воздух, — очень по-домашнему. Варя их обожает.

Я опустила глаза, пытаясь не выдать, как меня кольнуло это замечание. Не потому что он упомянул ее, а потому что я даже не знала, что она обожает, а просто действовала наугад. Потому что я всего лишь стояла у плиты, изображая жену, маму, хозяйку, а внутри постоянно ощущала комок из жалости к себе, вины, усталости, страха и еще множества эмоций, которые не покидали меня ни на минуту.

— Надеюсь, ей понравится, — сказала я тихо, решив не скрывать от Максима хотя бы эту простую, но очень честную мысль.

Максим чуть улыбнулся и достал из шкафа тарелки, не говоря больше ни слова. Просто подошел и стал рядом со мной, как будто я и правда была частью этой кухни. Этого утра и семьи.

Пусть даже пока наше единение наблюдалось только в панкейках, но это был хотя бы какой-то шанс.

Максим молча поставил тарелки на стол и повернулся ко мне, будто размышляя, стоит ли говорить. Все в нем было немного медленным этим утром, словно он еще не окончательно проснулся, и мне это нравилось. В этом чувствовался настоящий комфорт и нормальность.

— Ты точно не переутомляешься? — спросил он. — Все-таки ты еще не полностью восстановилась.

Я повернулась к нему и чуть прищурилась, изображая возмущение:

— Я тебе что, хрустальная ваза? Почти целая уже. Всего через пару дней последний визит к врачу, и можно будет вручать диплом здорового человека.

Он усмехнулся, но взгляд остался внимательным:

— Я серьезно.

— А я — почти, — ответила я, снова помешивая остатки теста в миске, хотя оно уже давно было готово к жарке. — Правда, мне хорошо. Немного не выспалась, но это не считается.

Я не сказала, почему не выспалась. Не рассказала про ту тишину, в которой и от которой пряталась ночью. Про то, как лежала, считая свои ошибки, как овец перед сном. Но он, кажется, и не ждал объяснений, просто коротко кивнул, доверившись моему ответу.

Мы оба замолчали, но в этом молчании сегодня не было неловкости. Он стоял рядом, совсем близко. Я чувствовала его тепло, слышала, как дышит. Он слегка потянулся вперед за медом, обдал меня запахом мятной зубной пасты и теплой кожи, но я даже не двинулась.

Он все еще считал меня Леной. Все еще ждал, что я вернусь к «себе», которой возможно больше не существовало. Но сейчас, в этой тишине кухни, с панкейками на сковороде, казалось, что, может быть, эту меня, настоящую меня он тоже мог бы принять, если бы узнал правду.

В этот момент послышались шаги. Нет, не шаги даже — скорее шлепанье. Варя спускалась по лестнице босиком, сонная, в своей розовой пижаме с зайцем. В руках — плюшевая собака, одно ухо висело, как у зайца, второе торчало с крупной наспех пришитой пуговицей.

Она появилась в проеме кухни со спутавшимися волосами и чуть опухшим от сна лицом. Остановилась, зевнула широко и посмотрела на стол.

Максим тут же расправил плечи, голос стал строже:

— Варвара. А почему ты еще не умылась?

Она только еще раз зевнула в ответ без тени раскаяния. Посмотрела на панкейки, потом на меня, потом снова на панкейки.

— Кушать хочу, — сказала она серьезно, как будто это был аргумент, против которого не попрешь.

Максим бросил на меня вопросительный взгляд. Я чуть усмехнулась, пожала плечами — ну что тут скажешь?

Он театрально вздохнул, покачал головой:

— Ладно. Сегодня, в порядке исключения, сначала завтрак, потом зубы. Но только сегодня. Под честное слово.

— Честное! — радостно взвизгнула Варя и подбежала к высокому стулу у кухонной стойки.

Она вскарабкалась с такой решимостью, что плюшевая собака едва не упала. Девочка подхватила ее обратно, устроилась поудобнее и уставилась на тарелку с настоящим детским восторгом, который нельзя сыграть.

— С черникой! — сказала она, и это прозвучало как одобрение наивысшей пробы. — Ура.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Максим благодарно взглянул на меня, и в этом взгляде, наверное, было больше, чем я готова была признать.

Я смотрела, как Варя разминает панкейк вилкой, пока сок черники не начал медленно растекаться по тарелке. Следила за ее маленькой рукой, крепко прижимающей игрушку, смотрела на щеки, все еще немного мятые от подушки, и в глаза, где плескался восторг, чистый и неподдельный.

Я угадала с завтраком. Не специально, повезло, что черника была в морозилке. И только сейчас, только в этот момент, меня осенило: фиолетовый.

Сок черники, цвет теста, пятна на тарелке.

 У Вари ведь фиолетовый — любимый цвет. Она сказала это лишь раз, когда только вернулась домой. Тогда я не слишком обратила на это внимание, упиваясь своими эмоциями, а сейчас от осознания вдруг стало тепло.

Почти незаметно, без предупреждения и без фанфар ко мне подкралось чувство, которого давно не было: я могу.

 Может быть не все, не сразу и не идеально, но могу удержать эту жизнь в руках. Пробовать, ошибаться, отвечать за себя и за кого-то другого.

На волне этого почти детского энтузиазма я не выдержала:

— А давайте сварим какао? К панкейкам идеально подойдет. Варя, хочешь?

Варя оторвала взгляд от тарелки и уставилась на меня.

— С молоком и зефирками?

Я кивнула. Она на секунду застыла, потом заулыбалась и закивала так быстро, будто боялась, что я передумаю:

— Да! Очень хочу!

Максим тоже улыбнулся, откинувшись на спинку стула. Варя довольно зажмурилась и дунула на кусочек панкейка с такой яростью, что черника чуть не вылетела из пышного поджаренного теста. Девочка сегодня выглядела вполне счастливой, и я заряжалась от нее этим чувством простого счастья.

Спустя несколько минут я стояла у плиты, помешивала молоко, и чувствовала, что, может, я и не так уж безнадежна.

Когда я поставила перед Варей кружку, она не сказала «спасибо», но прижала ее обеими руками и тихо выдохнула:

 — Ммм… тепло.

Я села рядом с Максимом. Панкейки остывали на тарелке, но мне было все равно. Мужчина повернулся ко мне, едва заметно коснулся плечом, и в этом касании ощущалось спокойствие и поддержка. И именно в эту секунду, когда я снова подумала о том, что, может, жизнь здесь станет моей настоящей, что я впишусь, совесть ударила с особенной силой.

Я лгала с самого начала.

 Каждый взгляд, каждое сказанное слово — ложь. Я не Лена и никогда ею не была. И не стану.

Да, я, наверное, смогу быть здесь. Скорее всего даже смогу полюбить семью — я уже почти это сделала.

 Но стать той, кого они уже любят… нет, это мне никогда не удастся.

И вдруг черника на тарелке показалась чересчур яркой, слишком настоящей. А я поняла, что я на самом деле тоже настоящая: не Алина, не Лена, не кто-нибудь еще, а самая настоящая обманщица.

* Максим *

*

Я стоял у раковины и загружал посудомойку, день за днем методично окружая себя панцирем из быта. Привычными движениями отправлял в машину тарелку за тарелкой, кружки, вилки, сковородку. Слушал плеск воды в раковине, ощущал скрип стекла под пальцами. Все этим утром шло до странности спокойно, даже слишком.

Лена сидела за стойкой и допивала какао из ее любимой кружки, которую она взяла, то ли вспомнив ее, то ли случайно выбрав ближайшую. Кто-то другой мог бы не заметить, но мне это казалось важным: мелочь, но говорящая.

Она выглядела усталой, но как будто легче дышала. Меньше напряжения в плечах. Меньше растерянности в глазах. Что-то внутри нее сдвигалось. Только возвращалось или рождалось заново, я не знал.

Она рисовала, варила какао, готовила завтрак, разговаривала с Варей, пусть осторожно, неловко, но старалась.

 И я вдруг почувствовал себя нормально, почти счастливо, как будто все налаживалось.

Лена стала похожа на себя, ту женщину, с которой я прожил столько прекрасных лет. Не полностью, конечно, она все еще держалась немного на расстоянии, как будто ждала подвоха, но подходила все ближе и, кажется, готовилась жить дальше.

Я нажал на кнопку, закрыл дверцу посудомойки и обернулся. Она перехватила мой взгляд и слабо улыбнулась, но не как раньше, а по-новому.

 Я улыбнулся в ответ, и вдруг сердце внутри сжалось.

Меня резко уколола вина. Такая, от которой перехватывает дыхание. Которая не просто гложет, а практически ломает изнутри.

Она смотрела на меня, а я теперь думал только об одном: она не знает.

Не знает, что за пару месяцев до аварии мы собирались развестись. Не в ссоре, не со скандалом, мы просто оба были вымотаны, устали от бесконечной тишины между нами, которая была громче криков. Мы тогда сели за стол, как взрослые, и все обговорили.

 Совместная опека, раздел имущества без претензий, бумаги были готовы и включали в себя все важные пункты.

Мы отложили подписание совсем ненадолго, но случилась авария, потеря памяти и новый старт.

 И я решил ничего не говорить.

Я убедил себя, что это к лучшему. Что, может, у нас действительно появился второй шанс.

 Что не стоит разрушать его ради прошлого, которое мы оба хотели забыть.

 Я видел, как она смотрит на Варю, как путается, пытается, стесняется, и молчал каждый день, день за днем, потому что так было легче.

Но сейчас, когда все начало становиться лучше, когда в доме снова пахло ее едой, и она сидела рядом со следами какао на губах, я почувствовал себя самым паршивым человеком на свете, потому что всегда ждал от нее честности, а в итоге соврал первым.

Она хотела развода, именно она, не я. Это не та правда, которую я хотел бы помнить. И тем более не та, которую мог бы ей сейчас рассказать.

Лена тогда сидела напротив меня за кухонным столом, сжимала пальцы на кружке, спина оставалась прямой, но глаза были потухшие.

— Я больше не могу, — сказала она впервые. — Я как будто все время в клетке. И кем бы я ни пыталась стать — все не выходит. Ни матерью, ни женой, ни художницей. Просто никем.

Я пытался говорить, обсуждать. Предлагал варианты: отдохнуть, взять паузу, съездить куда-то вдвоем — к родителям, к морю. Обещал пересмотреть расписание, взять на себя больше забот с Варей. Говорил, что у нее, возможно, депрессия, усталость, сезон, авитаминоз, черт знает что. Говорил все, кроме главного — что я в ужасе. Что не хочу ее терять.

А потом случилась беременность. После четырех протоколов, после всех «больше не буду», после таблеток, уколов, слез и врачей, вдруг оказалось, что последний протокол сработал. Я помню, как мы сидели в машине, когда узнали, я сжимал ее руку и надеялся, что этот ребенок все исправит.

 — Может, это знак, — с надеждой предположил я.

Но Лена была непреклонна.

 — Я не лишу тебя общения. Никогда, — сказала она. — С обоими. Но я все равно хочу развода. Я не могу так больше.

Я не кричал, не ломал мебель, хотя хотелось. Просто сказал, что понимаю, и что я виноват. И если ей нужна свобода, я не буду держать.

 Я не хотел мстить, не хотел все решать через суд. Не хотел становиться тем мужем, которого она возненавидит еще сильнее.

Я хотел остаться для нее хоть кем-то важным и близким, если уж не мужем.

И вот теперь она снова оказалась рядом и не помнила ничего из этого. А я продолжал молчать о том, что она не хотела больше нас. Что готова была уйти. Что все, что я сейчас ожидаю, — это не возвращение ее памяти, а обнуление.

И все бы было проще, если бы я злился и считал ее предательницей, но я не мог.

 Потому что я знал — тогда, в той кухне, среди тишины, — она просто медленно умирала в несвободе, и честно сказала об этом.

А я все еще не знал, что страшнее: что она это вспомнит или что не вспомнит никогда.