11. Осторожными шагами

Солнце медленно гладило розовыми пальцами стены, и лучи пробивались между крыш домиков напротив.

"Цим! Цим! Ле-ле-ле!" – пела птичка, прыгая где-то над головой, на крыше. – "Цим! Цим! Цим!"

Аяна лежала, спрятав лицо на груди Конды, зарывшись носом в его рубашку, птичка перелетала туда и сюда по крыше, и пение раздавалось то с одной стороны, то с другой. Из матраса прямо в бок колола какая-то очень жёсткая былинка. Аяна поёрзала, пытаясь улечься поудобнее.

Конда шумно вздохнул, закидывая на неё ногу и руку и притягивая к себе. Она немного отстранилась, подняв глаза, и разглядывала его прямые красивые брови, чёрную клокастую бороду, ровные ноздри, длинные спутанные волосы, чётко очерченные губы, шрам на левой скуле, густые ресницы, морщинки между бровей, седые волоски на висках, запёкшуюся кровь на краешке уха. Со щемящим чувством переполнявшего сердце счастья она прижалась к нему ещё сильнее, сжимая руками его худые рёбра, в носу защипало так сильно, до боли, что на глазах выступили слёзы, и через всё тело протянулась звенящая струна.

Он открыл глаза, поднял голову и на миг замер, потом сжал губы, сморщился и сгрёб Аяну в охапку, так, что ей стало жарко.

– Конда, – улыбнулась она грустно. – Ты раздавишь меня.

– Прости. – он отстранился и нахмурился. – Опять ты...

Он попытался поддеть пальцем сетку с бородой, но никак не мог нащупать край.

– Чёрт. Аяна, сними это. Я хочу поцеловать тебя.

– Не хочу. Мне потом наклеивать это обратно. Целуй так. Что у тебя с рукой? Обработать рану?

– Заживёт. Ничего страшного... Нет. Я как будто целую мужчину. Нет.

– Как хочешь, – сказала она, прижимаясь обратно к его груди. – Не хочешь – не целуй. Мне и так хорошо, просто рядом.

– У меня изо рта пахнет. Прости.

– У меня тоже. Я вчера пила пиво.

– Я помню. Почему ты... Зачем?..

– Я хотела узнать что-то о "Фидиндо" и о Лойке. Но на самом деле, в первую очередь, я хотела и боялась услышать что-то о тебе.

– Как ты могла поверить в то, что...

– Не надо, Конда. Вчерашний день уплыл по реке.

Он вздохнул. Его грудь медленно поднялась и опустилась.

– Я ничего не знаю о ней. Когда я очнулся, её уже не было. Я спросил, где Верделл, и мне сказали...

– Когда ты очнулся?

Он помолчал, потом прижался к ней, запуская пальцы в волосы на её затылке.

– Ты можешь мне пообещать, что не уйдёшь?

– Я не знаю. Я могу пообещать лишь, что останусь твоей, как и поклялась.

– Ты жестока.

– Мы обещали не лгать друг другу.

– Ты обещала. Я поклялся. Это разные вещи.

– Ты говорил про Лойку.

– Да. Я окончательно очнулся после Ровалла. Её уже не было.

Аяна нахмурилась, прикидывая, потом отодвинулась, и он болезненно поморщился.

– Ох, прости. Я сделала тебе больно?

– Вот тут, – показал он пальцем на грудь. – Прошу, не уходи сейчас. Иначе я не смогу рассказать.

– Вы шли до островов Ласо, как же вы оказались в Ровалле? Это в другую сторону!

– Нет. Не до Ласо. Я рвался к тебе. Я немного поломал там... меня заперли.

– Что поломал?! – вздрогнула Аяна. – Заперли?

– Я очнулся на рассвете и подумал, что проспал, и не увидел тебя рядом, но в окно каюты было видно только море. Я выбежал наверх и увидел, что мы действительно в море. Мне сказали, что "Фидиндо" уже сутки в пути. Я спросил, где же ты. Мне сказали, что ты не пришла.

– Я пришла, – заплакала Аяна, гладя его виски, лоб, щёки, чувствуя жгучий стыд за кровь на его ухе и рубашке. – Я пришла, а в затоне было пусто...

– Мне сказали, что ты не пришла, и я сгоряча рванулся прыгнуть за борт. Меня поймали за рубашку и штаны и принесли в каюту. Пришёл Эрлант и начал читать нравоучения, а я отодвинул его и попытался выбить дверь, что он запер. И я выбил её. Тогда он сказал, что я безумен, и меня связали.

Аяна рыдала, вжимаясь в его ключицу, вдыхая его запах и чувствуя, что он тоже начинает плакать.

– Я кричал, пока не охрип, и капитан приказал посадить меня в трюм, чтобы я не выпрыгнул в окно. Меня заперли там, как драную крысу, загнанную в угол, и сунули корзинку с лепёшками и воду. Я выпил воду и почувствовал, что там сонная отрава... И так было каждый день. Или ночь, я не знаю, потому что света там не было, и ко мне никто не заходил, пока я был в сознании. Тогда я хотел отказаться от еды и воды, но это бы значило, что я откажусь от возможности когда-то вернуться к тебе. Я ел и пил только тогда, когда понимал, что иначе умру, и раз за разом погружался в эту... Они, видимо, боялись выйти в открытое море без меня, поэтому пошли вдоль берега до Нанкэ, затем до Рети, Ровалла, Дакрии... В обратную сторону.

Аяна стискивала его шею и затылок, заходясь от гнева и боли. Иллира сказала, что его пытали, но это было страшнее, чем пытка. Его убивали, не давая умереть.

– После Ровалла я не выдержал. Воло зашёл ко мне и сказал "Прости, брат. Я не думал, что это так закончится". Я был голоден, но в сознании, и я кинулся на него. Я почти убил его, но он ударил меня, – показал он на шрам на скуле. – У меня лопнула кожа, потому что я был иссохшим и истощённым, и я понял, что теряю сознание. Я сказал ему тогда: "Выпусти меня или убей". Наутро я очнулся в каюте, и мы полтора месяца потом шли до Ордалла. Больше меня не пытались опоить, и я ни с кем не разговаривал.

Аяна в ужасе подсчитывала дни. Они вышли из устья Фно первого марта, и пришли в Ордалл в конце августа. Четыре с половиной месяца его заставляли пить и есть то, что погружало его в бездну, в страх, который отдавался в нём телесной болью при одном воспоминании.

– Я клянусь тебе, что больше не поверю ни одной лжи о тебе. Я буду верить только тебе, Конда.

– Ты говоришь это из жалости? – спросил он, отодвигаясь. – Не надо. Это унизительно. Я знаю, что превратился в чудище. Теперь я страшный старик, бессильный, похожий на мертвеца, но, пожалуйста, не надо жалеть меня.

– Я не видела никого красивее тебя, – сказала Аяна, вытирая лицо рукавами и гладя его виски, морщинки между бровей и у уголков глаз, пытаясь пятернёй расчесать его спутанные длинные волосы. – Никого. И ты не бессильный. Но тебе надо помыться, побриться и постричься. Хочешь, я сделаю это?

Он притянул её к себе и поцеловал, потом отодвинулся, нахмурившись, и всё же подцепил ногтем сетку.

– Стамэ, – сказала она, прижимая сетку ладонью. – У меня так клей закончится. А новый я только в сентябре смогу раздобыть, когда Ригрета вернётся с островов. Хочешь целовать – целуй, но бороду не трогай.

Он поцеловал её снова, и ещё раз, обнял крепче, сжимая за шею сзади, потом втянул носом воздух, поёрзал и отпрянул в удивлении.

– Аяна... у тебя... в штанах...

– Да. Пришлось отрастить. Я тоже немного изменилась, пока шла к тебе. Не пугайся, там песок.

– У меня не песок.

– Я знаю. Я всё помню. Конда, мне надо к Гелиэр. А сначала мне надо заехать домой и...

Она резко села на кровати.

– Ташта! Он остался у таверны! Я привязала его у коновязи, а ты вчера...

– Твою лошадь зовут Ташта? – удивился Конда, садясь напротив неё.

– А твою... Кестан?

Он вдруг неуверенно улыбнулся, и Аяна чуть не расплакалась, глядя на эту улыбку. Он будто разучился улыбаться и теперь учился заново, как человек, долго лежавший больным и разучившийся ходить, пробует ноги, неуверенно, шатаясь, запинаясь.

Она подалась вперёд и обняла его, обвив ногами за спину, целуя его в висок и усердно пряча слёзы.

– Почему ты плачешь? – спросил он. – Почему?

– Мы могли потерять столько времени, если бы ты не притащил меня сюда.

– Я потерял слишком много времени в раздумьях, почему я рушу всё, к чему прикасаюсь. Я разгромил свою комнату, а потом начал думать, что, если я что-то поменяю в себе или в мире, всё каким-то чудом можно будет вернуть назад. Но потом понял, что всё прошло, прошло безвозвратно. Я лежал среди обломков своей комнаты, своей жизни и своей мечты, погружаясь в тупое беспомощное отчаяние, а потом мне сказали, что ты пошла пить с какими-то парнями, и я решил, что если и не нужен тебе, то должен хотя бы позаботиться, чтобы ты не пострадала.

– Ты... Ты следил за мной? – нахмурилась Аяна. – Что значит "тебе сказали"?

– Ну... – замялся Конда.

– Не лги мне! Ты обещал!

– Аяна! – с радостным изумлением воскликнул он. – Ты что... ты пытаешься командовать мной?!

Она поцеловала его, потом отодвинулась на край кровати.

– Ты следил за мной?

– Я попросил присмотреть за тобой, чтобы тебя... не обидели.

– Меня не обижали.

– Тебя хотели обидеть ночью, когда ты блуждала по улицам.

Аяна рухнула навзничь, на жёсткий матрас и несвежее покрывало.

– Не делай так больше, – попросила она. – Мне неприятно думать, что за мной следят.

– Следили не за тобой, а за этим, – он показал на её лицо, – странным типом с бородой и с...

– Это мешочек с песком.

– Я как будто целовал мужчину.

– Хочешь ещё?

– Только если ты снимешь эти штуки.

– Так что со слежкой?

– Нет. Я не могу оставить тебя одну. Выбирай, либо ты остаёшься со мной дома, либо за тобой... присматривают. Тут опасно. Тут убивают людей. Ты понимаешь, что будет, если я лишусь тебя снова?

– Не хочу думать об этом, – сказала Аяна, чувствуя, как её сердце пропустило удар. – Конда, ты хочешь увидеть сына?

Он задрожал, и взгляд забегал по покрывалу. Аяну это испугало, но она взяла его ладони и положила на свои.

– Всё хорошо. Тебе некуда спешить.

– Ты не обижаешься? Я...

– Нет. После того, что ты рассказал... Он у Иллиры. Я думаю, тебе тоже не стоит подбегать и хватать его, понимаешь? Вам обоим нужно будет время. Приходи вечером, хорошо? Я могу привести тебя в порядок. Ты немножко зарос.

– Немножко? Я не брился почти год.

– Я же говорю, немножко. Твоя борода не длиннее двух ладоней.

– Меня все боятся.

– Я не видела никого красивее тебя. Конда, – вдруг нахмурилась она. – Мне на днях придётся приехать... приехать...

– К моей жене, – сказал он, и слова падали, как капли стылого зимнего дождя на разгорячённую кожу, леденя и одновременно обжигая.

Они замолчали.

– Я пока не могу оформить развод. Я вернулся и сразу начал строить корабль. Я ездил по делам Пулата вместе с ним, чтобы он ничего не подумал, и одновременно строил шхуну, небольшую, крепкую, способную добраться до вас. Но он, конечно же, как-то узнал о корабле, и запретил мастерам работать на меня. У них не было выбора. Он передал или перепродал корабль кому-то, и деньги уже не вернуть. Эти деньги были условно моими, заработал их я, но всем имуществом рода распоряжается он. Всё было вложено в покупку хорошего леса и услуг мастеров. Мне нечем отдать эту сумму.

Они молчали, и Аяна мрачно грызла губу.

– Аяна, не бросай меня, – взмолился Конда. – Прошу! Я согласен даже на жалость!

Она взглянула на этого мужчину с седыми от горя висками, который боялся поверить и увидеть сына, и боль в его голосе заставила её нахмуриться.

– Ты зря думаешь, что я жалею тебя, Конда. Я чувствую ярость, думая о том, что с тобой сделали. У меня есть пять золотых, и я получаю ещё шесть каждый месяц. С октября я смогу найти работу, где буду получать восемь или даже девять. Может быть, нам удастся как-то накопить? Сколько нужно набрать?

– Шесть тысяч.

Она онемела.

– Шесть... Тысяч... Золотых... – пробормотала она после долгого молчания.

– Да. У меня не осталось ничего. Этот дом тоже не мой. Катис Эрсет, когда узнал, что произошло, прислал ко мне человека с письмом, в котором предложил жить в этом доме. Он, наверное, покупал его, чтобы сдавать. Без этого дома я бы не выжил. Он буквально спас меня.

– Ты приходишь в дом Пулата...

– Я пытался уехать из города и отправиться на восток. Помнишь? Я показывал тебе карту.

– Я помню, – сказала Аяна, садясь рядом и распутывая колтуны в его волосах. – Я вспоминала её, когда мы с Верделлом шли сюда. Я пришла к тебе только благодаря тому, что ты показал мне её.

– Я помню, как ты отвлекалась. Видимо, я недооценил тебя. Айи, я и подумать не мог... Хотя нет, мог... В общем, это было после того, как у меня отобрали недостроенный корабль. Я пытался уехать, но несколько раз на выезде из города меня ловили. Я пытался найти корабль, который вывезет меня, или нанять лодку, но у Пулата в порту... Ты, наверное, понимаешь. Меня остановили. А потом через месяц мне сказали, что я теперь женат, потому что Пулат решил меня "осчастливить". Я впал в безумие и пил. После того... после я снова дважды убегал, и меня ловили, а потом ко мне пришёл человек и сказал, что, если я не буду являться в поместье хотя бы иногда, то меня запрут в той комнате. Которую я недавно разрушил.

– Я видела. Конда...

– Её присылали ко мне, – сказал он вдруг, и глаза стали безумными. – Её без стука чуть ли не вталкивали в комнату. И я каждый чёртов раз сходил с ума, понимая, как я вляпался, и пугал её. Я не трогал её, Айи! Как я мог трогать кого-то, если ни моё тело, ни мой разум не желали никого, кроме тебя?!

– Как ты выжил в этом безумии? – спросила Аяна с ужасом, заглядывая ему в глаза. – Я думала, что пережила многое, но... Почему с тобой делают это?

– Я думаю, ты была права и в том, что назвала наш дом безумным. Пулат пытается сделать вид, что всё в порядке, что всё идёт так, как принято... Его не останавливает то, что меня уже почти в глаза называют "безумным киром". Он сбегает то в Койт, то в Харадал, то в Фадо, суетливо налаживает какие-то новые торговые соглашения... Он занялся перевозкой рабов! Раньше этим занимался дом Дувар, но Пулат устроил так, что два его корабля в Дакрии...

Он осёкся, глядя на Аяну, и взял её лицо в ладони.

– Я думал, что никогда тебя не увижу. Расскажешь мне?

Аяна вдруг вспомнила, как купалась в бухте мыса берега кирио и пожевала губу.

– Да. Но мне нужно ехать к Гелиэр. У меня подписан договор. Конда... тот человек, который "присматривает" за мной...

– М-м?

– Пожалуйста, можно сделать так, чтобы он "присматривал" только вечером, когда я еду домой? Мне, конечно, неприятно, что за мной кто-то следит, но мне на самом деле очень страшно бывает возвращаться мимо порта вечерами. Там убили девушку, и я...

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо.

– За что?

– Что не называешь меня безумным за то, что я боюсь.

Аяна серьёзно посмотрела на него, потом тоже обхватила его лицо ладонями.

– Ты не безумен.

– Ты чешешь руки об мою бороду?

– Да. Неприятно?

– Это приятно. Мне приятно любое твоё прикосновение. Пожалуйста, не останавливайся... Ко мне два года никто не прикасался по-доброму, кроме того гватре, которого пару раз присылал Пулат, да и то... Я думал, что следующим, кто прикоснётся ко мне, не сжимая кулаков, будет человек, омывающий тела.

– Конда, пожалуйста... Ты делаешь мне больно. Как я найду тебя вечером?

– Я сам найду тебя. Почему ты пошла к Бинот? Что у тебя с документами?

– Давай об этом вечером поговорим. Ты что, ревнуешь?

– Нет. Просто интересно. Я спокоен. Я оставил своё сердце там, в долине, но теперь оно здесь.

– Я как-нибудь расскажу тебе.