10. Что ты творишь?
Аяна вылезла из-за лавки, вышла на воздух и постояла, тоскливо глядя на небо, на слегка покачивающиеся луны, звёзды и облака. Мало того, что ей придётся нанести визит с Гелиэр в тот безумный дом, так ей ещё и предстоит жить с ней в одном доме с Айлери и Кондой, если Гели не увезут в Тайкет после свадебного... как там оно вообще происходит, это разворачивание покрывала?
Ей придётся смотреть на Айлери, милую, отчаявшуюся. Почему? Почему она не может просто забыть это всё, как страшный сон, оставить их всех копаться дальше в этом их, как сказал Прет, болоте, безумном, странном? Пиво притупляло боль в груди, но не успокаивало мысли, снова и снова возвращая её в тревогу и непонимание.
Она навестила вонючий нужник и вернулась, встретив по дороге Веспелла.
– Приятель, – хлопнул он её по плечу, и синяки напомнили о себе, бередя воспоминания.
– Хорошее пиво, – сказала она, садясь за стол. – Кисловато немного, но неплохое.
– И дешёвое. Ты пробовал в "Четырёх Коронах"? – повернулся к ней Прет. – Вот там редкостная бурда. Просто отврат. И дорого.
– Нет. Я редко куда-то хожу. Я вам должен за пиво?
– Мы угощаем. Сестра не пускает? – спросил Илойте. – Мамка, наверное, наказала за тобой следить, да? В кого она такая лютая, твоя Аяна? В мать?
– Она не лютая, – сказала Аяна, начиная слегка злиться. – Она обычная девчонка.
– Она мне чуть руку не оторвала. Ты видел мой камзол? Меня как волки рвали, а медведи держали, и конь ваш дикий грыз. Как вы получились такие разные-то?
– Да он такой же, – махнул Като. – Они там с безумным киром Арча сцепились, от комнат ничего не осталось. Всё в щепки, всё! Тому-то плевать, свалил к себе в логово, а нам всё это прибирать. Ох, Пулат будет в бешенстве, когда приедет.
– Сплюнь, – поморщился Месмералл. – Старикан вроде не скоро вернётся. Успеете убрать следы.
– Ты смеёшься? Половина мебели в печку только годится! Там как на поле боя! Всё в крови было, только что трупа не нашли! Вон он сидит, живой! Как вы там так сцепились-то?
– Мы не сцеплялись, – твёрдо сказала Аяна, вспоминая, как Конда лежал рядом, а потом бил по двери рядом с её головой, и чуть не передёрнулась от хлёсткой боли за грудиной.
– Да уж куда тебе, – сморщился Онодоре. – Тебя плюнь – переломишь. Уж прости, приятель. Хлипкий ты. Он бы тебя двумя пальцами придавил, он же страшный и здоровенный, хоть и... Может, поешь чего? Пивом-то не наешься. Тебя уже расквасило, что ли?
– Я не хлипкий! – разозлилась Аяна, ударяя кулаком по столу. – Я могу за себя постоять!
– А ну, покажи-ка эту свою руку, – хмыкнул Месмералл, выставляя дюжий кулак в середину стола.
– Грубая сила – это не главное, – слегка обиделась Аяна и спрятала руки под стол. – Я умею обращаться с ножом. Вот.
Рука скользнула за камзол, и рукоять ножа привычно легла в неё. Аяна легко встала и развернулась, шагая через лавку к двери, ощущая, как слегка, совсем чуть-чуть, пошатывается дощатый пол под ногами, потом размахнулась.
Нож летел, будто хищная птица, наметившая добычу в высокой степной траве, пикирующая вниз в последнем, предрешённом, единственном движении, которое уже не остановить и не предотвратить.
Лезвие ловко и плотно вошло в полотно двери, и парни присвистнули, а Аяна выставила подбородок.
– О, ничего себе.
– Вот тебе и хлипкий!
– Надо тоже поучиться!
– Ну, это много кто умеет, – сказал Фирсад, глядя на довольную собой Аяну.
– Да ладно! – дерзко глянула она на него. – А вот так?
Она порылась в сумке и выудила треугольную метательную пластину.
– Спорим, попаду не дальше ногтя рядом? – весело подмигнула она слегка плывущему Фирсаду.
– Не-е-е, приятель, – рассмеялся Перт. – Ты окосел.
– Ни в жизни, – кивнул Като.
– Да ну! – ещё чуть дальше выставила подбородок Аяна. – От трёх кружек-то? А ну, глядите!
Все замерли, сосредоточенно глядя на её руку и боясь пошевелиться.
Аяна зажала пластину двумя пальцами, прищурилась и отточенно отвела руку, медленно замахнулась, прикусив кончик языка... Пластина выскользнула из её пальцев, и уже в этот миг видно было, что она летит туда, куда Аяна и задумывала. Ать! Вот так-то! Она восторженно подняла брови, начала выпрямлять спину, гордая собой, чтобы замереть в предвкушении одобрительного "О-о-о!" в исполнении хора парней. Не зря она изрешетила несчастный бок нужника, распугивая гулкими ударами птичек пасси из сарая!
Но дверь открылась.
Аяна вздрогнула, распахивая глаза, и схватила пальцами воздух, но пластина уже летела, сорвавшись, неостановимая, неудержимая, сверкая старательно заточенными рёбрами, рассекая податливый воздух.
"Трын-н-н"
Пластина косо вонзилась в открывающуюся дверь, пролетев мимо головы входящего. Аяна зажмурилась и сказала про себя несколько бранных слов из списка Верделла, вспоминая Айола, который ведь предупреждал её, что дверь...
– А ну иди сюда.
Во внезапно наступившей полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свеч и шипением пива в кружках, её вдруг вынесло наружу, в прохладную темноту. Она открыла глаза, и тут же дверь захлопнулась, отсекая её от жёлтого света.
Он стоял перед ней с пластиной и ножом в руке, и на плечо, на белый ворот рубахи капала кровь с отсечённого краешка уха. Он раздражённо мотнул головой, трогая ухо. Аяна отшатнулась. Его глаза недобро блестели. Сердце вдруг забилось прямо в горле.
– Прекрати меня таскать! – крикнула она. – Конда, оставь меня в покое! Оставь! За какой грех я расплачиваюсь!
– Лезь на лошадь.
– Нет!
– Я сказал, лезь на лошадь. Быстро.
– Я не полезу никуда! Я не помещусь с тобой в седле! И я тут с друзьями!
Она отчаянно и сердито развернулась к двери таверны, но он неожиданно обхватил её и понёс к коновязи.
– Пусти меня! Почему вы все меня хватаете!
Он вздрогнул и отпустил её.
– Лезь на лошадь, сейчас же, или я перекину тебя через седло.
Аяна хмуро шмыгнула носом, ставя ногу в стремя, и замерла. Почему она вообще должна его слушаться?
– Нет! – воскликнула она, собираясь опустить ногу.
– Я сказал!
Крик будто плёткой стегнул её, полный злобы, досады и какой-то дикой боли, она вздрогнула и испуганно схватилась за луку, забираясь наверх.
Конда взлетел за ней.
– Паде! Кестан, паде!
Лошадь, тонкая, гибкая, похожая на упругий туго натянутый лук, двинулась вперёд. Жёлтые огни окон, расплываясь и покачиваясь, прыгали мимо под стук подков о мостовую, а Аяна дрожала, ошеломлённая, зажатая между горячими руками, сжимающими поводья. Левая была обмотана какой-то грязной тряпкой. Конда прижимался к спине всем телом, Аяна пыталась отстраниться, но неудобное седло не давало ей пошевелиться, она съезжала назад, к нему, они всё ехали куда-то, и она заплакала.
– Паде!
Он направил лошадь в незнакомую тёмную арку, и Аяне на миг показалось, что он привёз её к Иллире, но дворик был другой, и они проехали сквозь ещё одну арку, потом свернули на другую улицу, и ещё раз. Вдруг он осадил лошадь, спрыгнул и потащил Аяну вниз.
– Иди сюда, – пробормотал он, стаскивая её на землю и хватая за запястье.
Он ногой распахнул дверь и втащил её за руку в тёмную комнату, потом наверх по какой-то лестнице, и, разворачивая, усадил на кровать, очертания которой еле угадывались в черноте.
– Что ты творишь? – спросил он, лихорадочно выбивая искру над столиком. – Что... ты... творишь?
Аяна сидела и плакала, глядя, как разгорается комок пакли, как Конда зажигает светильник и несколько свечей и отодвигает занавеску с окна.
– Ты лишилась рассудка? – спросил он, шагая к ней со свечой в руке. – Куда тебя понесло? Зачем ты пошла ночью в таверну пить в компании чужих мужчин? Зачем ты это делаешь?
Он смотрел на неё, а глаза в этой темноте были как два тёмных колодца, в которых плескалась тоска пополам с пустотой, и огонёк свечи отражался в них. Аяна сморщилась от внезапной оглушительной, опустошающей боли за рёбрами.
– Что тебе нужно от меня? – заплакала она, хватаясь за живот. – Отпусти меня! Дай мне уйти и забыть тебя! Мне больно! Конда, я хочу забыть тебя! Я так больше не могу!
Его лицо вдруг сморщилось. Он тоже плакал.
– Позволь хотя бы обнять тебя, – сдавленно сказал он. – Прошу... Прошу!
Она закрыла глаза. Слёзы душили, и было невыносимо больно быть так близко от него. Нет. Так нельзя.
Она зажмурилась и кивнула.
Свеча погасла, и Конда рванулся к ней, обнимая, прячась лицом ей в плечо.
– Прости мои слова, – сипло шептал он. – Прости меня. Прости, если сможешь. Я прошу тебя, пожалуйста, Аяна. Я не имел права так говорить. Я не имел на это права. Я был безумен. Ревность ослепила меня.
Она глубоко вдохнула и судорожно втащила его на кровать, прижимая его голову к себе и чувствуя, как рубашка на груди намокает от его слёз.
– Я не могу тебя ненавидеть, – прошептала она, всхлипывая. – Я постоянно думаю о том, что ты делал с ней, но я не могу представить тебя... таким. Я не могу.
– О чём ты говоришь? – простонал он. – О чём? Аяна! Айи!
– О твоей жене!
– Я виноват перед ней. Я испугал её. – Он вжался ещё сильнее в её рубашку. – Это правда.
– Ты касался её, Конда! – Аяна двумя руками отстранила его голову и отодвинулась сама. – Она сказала, ты осквернил её! Я не хочу в это верить! Иллира говорила мне, и я переубеждала себя, и думала одно и другое, но я не могу представить... Но я не могу и забыть её лицо!
Она подвинулась на кровати, ещё дальше отстраняясь от него. Слёзы душили её, и волосы, выбившиеся из-под камзола, липли на щёки.
– Я не касался её в этом смысле! – с искажённым ужасом лицом пробормотал он. – Как ты могла подумать такое? Мы поклялись друг другу, ты не помнишь?! Ты считаешь, я мог бы нарушить клятву, пролив твою кровь?!
Судорога свела всё тело Аяны, ошпаривая изнутри горечью.
– Ты хочешь сказать, что она лгала про синяки?
– Я напугал её, Аяна! Я не делал ничего! Это всё было не по моей воле! Эта женитьба!
– Ты не отказался от свадьбы!
– Я думал, это ты!
Наступила тишина. Какой-то сверчок навязчиво пиликал где-то между досок потолка. Аяна схватила ткань под пальцами, сжимая её.
– Что... ты говоришь... – пробормотала она. – Что...
– Я был пьян, потому что мне сказали, что брак заключён! Мне сказали – ступай наверх, там твоя Айи! Я был пьян в течение двух недель! Я поверил, что Пулат нашёл тебя! Я ничего не соображал! Я вбежал туда и крикнул твоё имя, потому что увидел твои волосы, и сказал, что согласен! А потом я увидел её лицо, схватил её и начал трясти! Я спрашивал, кто она такая и куда дела тебя! Я был пьян! Я виноват перед ней! Я виноват перед тобой! Я тряс и орал на неё и, кажется, грозился всех убить, но было поздно, потому что все слышали моё согласие, и нас закрыли в комнате, как кошку с котом, но я человек! Мы люди!
Пронзительная, неуёмная боль была в его крике, и она рвала всё внутри, как остро заточенная метательная пластина, брошенная в пустоту между рёбер и приведённая в движение диким галопом лошади. Аяна молчала, и сердце опять билось где-то в горле. В голове ворочался комок мыслей, и она не могла распутать его.
– Прости меня, – сказал он наконец. – Я просто хотел, чтобы ты знала, прежде чем уйдёшь. Ваша олем Ати сказала это. Надо проститься, чтобы отпустить. Я помню. Прости меня.
– Ты можешь... Ты отпускаешь меня? – снова разрыдалась Аяна. – Ты хочешь, чтобы я ушла?
– Нет, – всхлипнул Конда. – Я больше жизни хочу, чтобы ты осталась, но я виноват перед тобой. Ты не вещь, чтобы принадлежать только мне или кому-то ещё. Меня не было в твоей жизни больше двух лет. Ты не можешь проживать дни своей жизни, лёжа на полке в ожидании подходящей погоды, как та куртка, которую ты сшила мне, потому что снег может и не выпасть больше. Ты была права.
Он вытерся рукавом. Аяна впервые видела его плачущим, и это терзало и выворачивало ей душу.
– Я не имею права на эту ревность. Да. Ты была права. Ты прошла весь мир пешком, и потеряла на пути Верделла. Я понимаю, что ты уйдёшь, как только найдёшь сестру. Я не должен был...
– Откуда ты это знаешь? – Аяна тоже вытирала слёзы, хлюпая носом. – Откуда?
– Я искал тебя. Человек, которого я отправил, вышел на этого парня, что здесь работает, у Иллиры. Он сказал, что ты ищешь Лойку, и о Верделле и... и...
– О ребёнке, – тихо сказала она.
– Да. О твоём ребёнке, Кимо.
Он закрыл лицо локтем.
– Мне больно, но кто я такой, чтобы быть против твоего желания иметь ребёнка, неважно, чей он... Но этот Раталл сказал, что ты родила от какого-то первого встречного, и я думал, что уже не выберусь из этого безумия...
– Я была твоя, – негромко сказала Аяна после долгого молчания, и вдруг почувствовала, будто выходит на свет из какой-то тёмной пещеры, тихо ненавидя при этом клятого лживого Раталла. – Я остаюсь твоей. Я убила человека по пути сюда. И я пять месяцев провела в плену во дворце, но я оставалась твоей. Его зовут Кимат.
Конда затрясся.
– Прошу, не надо. Не надо! – воскликнул он. – Прошу, не мучай меня!
– Это правда. Как ты мог поверить в то, что я полюбила кого-то?
– Пожалуйста, Айи! Прошу тебя! Я не выдержу ещё и этого!
– Ты не веришь мне? Мы обещали не лгать. Ты мог бы просто посмотреть на него. Тебе бы не потребовалось ничьих слов.
Он замолчал, потом придвинулся ближе, почти не дыша. Аяна слышала, как громко, как быстро бьётся его сердце.
– Я хочу, чтобы ты знал, прежде чем откажешься от меня и от него. Ты можешь посчитать. Я родила его в ноябре... в борделе Тэно. Ты можешь спросить меня, а можешь не спрашивать. А после я прошла весь Арнай с труппой бродячих актёров, неся его за спиной в керио, который Верделл называл "та ваша тряпка", и дошла сюда... чтобы узнать, что ты женат!
Конда поднялся и схватил её за плечи, но отшатнулся, видя, как она сморщилась.
– Почему ты не сказала мне?
– Я была ослеплена ревностью и яростью, Конда! – почти крикнула она, вцепляясь в его рубашку. – Почему ты не сказал мне сразу, что не трогал её?
– Я не поверил ему, но пришёл к тебе и увидел игрушки и кровать! Ревность ослепила меня! – так же крикнул он, снова хватая её за плечи.
– Что же мы делаем такое? – горько проговорила она. – Конда, ты делаешь мне больно. Ты оставил синяки на моих плечах.
Он снова резко убрал руки, отводя глаза.
– Я не сдержался. Я не мог поверить, что это наконец ты, а не очередной обман. Я лишаюсь всего, что у меня есть. Всё разваливается и рассыпается, как замок из песка в набежавшей волне. Я перестал понимать, что реально, а что – ложь. Я не уверен даже сейчас, что говорю с тобой, а не с очередным видением. Айи, я безумен. Всё, чего я касаюсь, превращается в туман, рассыпается, ломается или уносится ветром. Люди, с которыми я говорю, впадают в безумие, вещи теряются, и всё погружается во тьму!
Она сидела, рыдая, и слушала его, понимая каждое его слово.
– Ты не безумен, Конда. Со мной происходило нечто подобное. Всё это время. Я боюсь верить чему-то, чтобы снова не пришлось собирать осколки своего рассудка.
– Можно, я обниму тебя?
Он поднял голову и вглядывался в её лицо, и она кивнула, сжав челюсти. Он передвинулся, укладываясь головой ей на колени, утыкаясь лицом в живот, и свернулся вокруг неё. Аяна сначала подняла руки, но потом осторожно опустила ладони и стала гладить его по волосам.
Она плакала и гладила его, пока комок где-то внутри не перестал болезненно пульсировать и не растворился , а потом согрелась от тепла его горячего тела, и мысли стали совсем неторопливыми, а веки – тяжёлыми. Аяна откинулась немного, прислоняясь к стене, и один раз моргнула, очень медленно и плавно.