14. Ключи от этой двери

Вороная кобылка остановилась у лестницы в дом Эрке, и Лерт с большими садовыми ножницами в руках настороженно смотрел, как весёлая, смеющаяся Гелиэр в сопровождении Аяны взбегает по лестнице.

– Саорин, проводишь?

Саорин кивнула.

– Заходи! О, капойо. Я не трону тебя и не обижу.

– Кир Эрке, разрешите Гелиэр со мной погулять в большом парке на днях.

– Одним?

– Возможно, кир Атар Мират погуляет с нами.

– Пожалуйста. Я не против. Следи, чтобы всё было в рамках приличия.

– Слушаюсь! Спасибо, кир Эрке.

Аяна бодро развернулась на каблуках и вышла с таким довольным выражением лица, что Саорин, ожидавшая за дверью, прыснула в ладошку.

– Саорин, Илойте проснулся?

– Нет. Тихо, он просил не выдавать его Уителлу. Для всех он занят чисткой костюмов кира в своей комнате. Аяна, что случилось?

– Нужно передать приглашение киру Мирату. Или записку. Кирья будет гулять в парке, надо согласовать время. С Томиллом отправить?

– Иди сама. Хотя погоди, нет. Лучше Анвер и сразу в руки. У них там строго с половинами.

– Я заметила.

Аяна весело шла, еле сдерживаясь, чтобы не начать насвистывать, и глядя на ошмётки серых туфелек, которые то и дело показывались ободранными носками из-под светлого подола. Сенной сарай был пуст, как и конюшня. По-видимому, Томилл прятался от жары в помещениях хозяйственного этажа. Аяна пожала плечами, и через несколько минут бородатый паренёк в камзоле и сапогах ехал, потея под жарким солнцем, через косые тени кипарисов берега кирио наверх, в дом, покрытый жёлтой штукатуркой.

Она спешилась, уже привычно оттягивая Ташту от синих цветов справа от ворот, и дёрнула за шнурок колокола.

– Парень, ты жив? – бледнея, выбежал к Аяне катьонте в синем. – Ты как?

Аяна привычно сунула ему сумку и пояс с ножом, стряхивая сапоги и поднимая руки.

– Всё хорошо, а что?

Катьонте суеверно косился на неё, робея спросить, и оглядывался, пока дверь в мужской половине этажа катьонте медленно отсекала прохладу полумрака от пылающего солнца снаружи.

Аяна сидела внизу, разглядывая сапоги, и ждала, когда Като наконец окликнет её.

– Добрый день, молодой человек. Следуй за мной.

Она подняла глаза с удивлением. Като не было, зато над ней стоял некрупный взрослый мужчина с серьёзным лицом, и Аяна непроизвольно обернулась, поискав глазами того, к кому он обращается.

– Анвер? – спросил мужчина. – Я Кейло. Следуй за мной к киру Мирату. Он ожидает.

Аяна поднялась в недоумении. Он вёл её уже знакомым путём, по коридору, потом налево и снова направо.

– А где... Като? – спросила она на лестнице.

– К сожалению, Като нездоровится. Ожидай.

Кейло постучал в дверь Мирата, оглядываясь на Аяну и пятна крови на её камзоле.

– Заходи! О. Кейло, ожидай снаружи.

Мират встал ей навстречу, радостно улыбаясь.

– Да, дружище. Задал ты тут всем жару. Ладно. Проехали. С чем пожаловал?

– Кирья Гелиэр хочет погулять в парке в ближайшие дни. Она не ограничена во времени, и меня послали согласовать дату и время вашей возможной встречи.

– О! – воскликнул Мират. – Это чудесная новость! Правда, быстро не выйдет. Я пришлю камьера в ближайшее время, когда уточню... И когда он выздоровеет. Это всё?

– Да.

– Тогда ступай! Спасибо тебе!

Он хлопнул Аяну по плечу так, что она сморщилась.

– О, прости... Прости. Я просто рад.

– Ничего, – пробормотала Аяна, держась за плечо и потирая синяки. – Я в порядке.

Она скользнула за дверь.

– Всё? Следуй за мной, – сказал Кейло.

Он сделал шаг к лестнице, но замер. Где-то дальше по коридору скрипнула дверь. Аяна напряглась.

– Кир Орман идёт, – быстро проговорил Кейло. – Он не любит...

Аяна прекрасно помнила, чего не любит кир Орман. Она стиснула зубы, закатила глаза и метнулась к уже знакомой двери, дёргая за ручку.

– Не туда! На лестницу! – яростный шёпот донёсся до неё, но дверь уже закрывалась за её спиной, и Аяна судорожно метнулась, прижимаясь ухом к ней, не зная, что теперь делать.

Снаружи приглушённо послышались шаги и голос Кейло. Она вздохнула и повернулась в разгромленную комнату.

Он стоял и смотрел на неё растерянно и удивлённо, со странным выражением лица, в дневном свете, льющемся из-за сорванной занавеси балконной двери, и у Аяны перехватило дыхание.

– Конда!

Она шагнула было к нему, но он прищурился и сделал едва заметное движение двумя пальцами, останавливая её, и она мягко отступила назад, поворачиваясь в сторону, куда он повёл глазами.

– Кир Конда? Кто-то пришёл? – Арчелл высунулся из соседней комнаты с мешком и еле слышно застонал, увидев Аяну.

– Всё в порядке, Арчелл, – сказал Конда. – Оставь мешок. Можешь идти. Анвер, останься.

– Но кир... – пробормотал Арчелл. – Опять...

– В этот раз обойдёмся без кровопролития, – усмехнулся Конда. – Ступай. Иди, а то столкнёшься с Орманом.

Арчелл поднял бровь и вышел, косясь на Аяну подозрительно.

– Ты опять пришла проливать мою кровь? – спросил Конда, шагая к ней. – Я обниму тебя?

– Почему ты спрашиваешь?

Она уткнулась ему в рубашку и замерла, слушая стук его сердца.

– Я собираю некоторые свои вещи. Зашёл ненадолго.

Он стиснул её и очень глубоко вдохнул.

– Не ожидал увидеть тебя до вечера. У тебя опять эта борода.

Аяна кивнула, жмурясь.

– Я приходила к Мирату. Гелиэр хочет погулять с ним в парке.

– Ты уйдёшь сейчас?

– Да. Мне нужно вернуться к ней.

– Останься ненадолго.

Она отступила на шаг, нехотя убирая ладони с его спины. Сломанной мебели уже не было, а разбитое стекло заменили, но на карнизе всё ещё болтался клок ткани от сорванной занавески.

– Я тут немного...

– Я помню. Я ломала мебель у Иллиры. И перевернула стол Мирата. Как твоё ухо?

– Ухо? – переспросил Конда. Он поднял руку, дотронулся и поморщился. – А. Да. Забудь.

Аяна шла вдоль стены, разглядывая его комнату, рисунки грифелем в рамах на стенах, часы на камине, уцелевшие кресла, книжный шкаф с крошечными корабликами в бутылках.

– У тебя тут книги.

– Да. До шкафа я, к счастью, не добрался.

– Прости меня, Конда. Прости, пожалуйста.

– Вчерашний день... как ты сказала?

– Уплыл по реке. Что у тебя за книги?

– Разное. Философия, астрономия, высшие вычисления. Тут – работа древнего арнайского мастера слова, его доказательства единства мира видимого и неощутимого, и поиск двойственности в человеке. Пара трактатов по древней военной стратегии... Тут "Музыка порядка". Вот там всё – поэзия. Трактат о бытии и сущем, который очень любит катис Эрсет, но там есть довольно сомнительные постулаты о слабости и силе, о превосходном человеке, который побеждает движение бытия... в общем, спорные, на мой взгляд, моменты. Несколько словарей, один, второй, третий, и там за дверцами – ещё. Внизу – описания земель. Разные справочники... Свод законов в триста восьмой редакции, справочник правоведа... Вот это – справочник родовых имён. Размышления и выкладки одного астролога о существовании предназначения при рождении и возможности влиять на судьбу, свою и чужую. Вот это – из Фадо, "Осознание гармонии и созерцание струн мира". Одна книга человека, которого советник крейта обвиняет в распространении лженауки. Он ищет способ получать золото из других веществ.

Она смотрела на его гибкие пальцы, которыми он вёл по корешкам книг, обнимая её второй рукой за плечи, прижимаясь бородатым подбородком к её виску, потом повернула голову, пытаясь заглянуть ему в лицо.

– Конда, тебе, наверное, так нестерпимо скучно со мной. Ты слишком умный и образованный для меня. Я не читала ничего подобного. О многом я даже не слышала.

– Что ты говоришь такое? Что значит слишком... – нахмурился он, прижимая её, но вздрогнул. – Прости. Я забыл про синяки.

– Я не знаю и сотой части от того, что знаешь ты, и мне теперь кажется, что я, как тут у вас говорят, вчера родилась, причём в дремучем лесу... – Она прижалась затылком к его плечу. – У тебя тут просторно и светло.

– Было. Я проводил тут по четыре-пять месяцев в году... раньше. Аяна, ты недооцениваешь себя.

– Покажи мне балкон, – вздохнула она, удручённо качая головой. – Ты рассказывал.

Конда взял руку Аяны, мягко сжимая её пальцы, и повёл через ещё одну комнату, тёмную, тихую, к свету.

– Это была моя спальня, – сказал он, вздыхая. – Раньше тут было... спокойно.

Аяна посмотрела на кровать, с которой убрали всё запятнанное его кровью бельё, оставив лишь матрас и две подушки, и тоже вздохнула.

– Я мечтал, что однажды приведу тебя сюда, и ты останешься на всю ночь и на всю жизнь. Но мне самому тяжело тут оставаться теперь.

Она шагнула за ним через раздвинутые занавеси, в открытые двери балкона, на свет, жаркий, палящий, и прикрыла ладонью левый висок от ярких лучей, и тёплый ветер сразу же забрался ей между шеей и волосами, щекоча кожу.

– Когда ты говорил, я представляла, что твой балкон выходит прямо на порт. А он смотрит почти в сторону той бухты, где я плаваю.

– Ты плаваешь в бухте? – весело прищурился Конда, притягивая её за руку обратно в тень комнаты. – Правда? Возьмёшь меня с собой?

– Я иногда плаваю по утрам. Днём я у Гелиэр, а вечером еду домой к... Конда, всё хорошо. Конда. Конда.

Она повторяла снова и снова, и он стиснул зубы и кивнул, наконец откликаясь на своё имя.

– Я перебираюсь на Венеалме. Оттуда не так далеко до Иллиры.

Она смотрела на него встревоженно, и он виновато улыбнулся.

– Аяна, мне очень жаль. Ты помнишь меня другим. Я заблудился во мраке. Я стараюсь не думать и не мечтать, потому что от этого всё вокруг портится и ломается. Я боюсь всё испортить и сделать всё неправильно.

Аяна села на кровать, и он сел на пол перед ней, скрестив ноги.

– Что ты имеешь в виду?

– Я ни с кем не разговаривал о том, что случилось там, на корабле. Когда мы прибыли в Ордалл, я ждал, что Пулат сразу пошлёт в вашу долину людей.

– Зачем? – изумилась Аяна. – Для чего?

– Он ищет выгоду от всего. Например, я видел у вас ту прялку, с большим колесом, которая сама прядёт сразу несколько нитей. У нас нет такой. Я думал, он прочитает мои записи о вас и сразу начнёт искать, как бы использовать всё в свою пользу. Но он молчал и молчал, и я подумал, что у меня есть шанс вернуться. Я начал потихоньку заниматься его делами, чтобы не вызывать подозрений, попутно строя ту шхуну...

– Ты говорил.

– Да. Сначала всё шло более-менее сносно, но, чем дальше, тем хуже становилось.. Видимо, я думал не о том. Что бы я ни делал, появлялись какие-то непредвиденные обстоятельства, которые сводили моё вмешательство исключительно к вреду. Я, к примеру, должен был ехать в Ровалл и ждал корабль оттуда. Но он не вернулся в Ордалл, и выяснилось, что почти вся команда перессорилась прямо перед отплытием, а это ведь люди Пулата! Обученные, приличные севас, а некоторые даже низкие кирио, которые много лет ходят вместе на одном корабле! Я умудрился перессорить Пулата с пивоваром с Койта и сразу с целым родом с юга... Они очень дальние родственники моей матери. Я был посредником между ними и тем человеком с Койта, который варит пиво. Он хотел закупать у них древесину оэт, из которой делают лучшие пробки для бутылок и бочек. Но как только мы подписали контракты, в день моего отъезда у них произошло какое-то столкновение с соседями - прямо на тех землях, где растут рощи оэт. Дошло до кровопролития, хотя эти рощи никого не трогали с момента объединения Таох с Арнаем, если не раньше. Тот человек ждал свою древесину и не дождался, потому что роды занялись другим, а рощу тем временем вообще сожгли...

– Сожгли?

– Да... Южане – народ горячий.

– Я чувствую, – сказала Аяна, нагибаясь и обхватывая его голову ладонями. – Иди ко мне.

Он поднялся и сел рядом, сжав её в объятиях и утыкаясь в плечо.

– Дай мне немного времени, Аяна. Передо мной в этом мраке открылась дверь, когда я услышал ту нашу песню, что ты играла. Но я хочу найти ключи от этой двери, чтобы она не захлопнулась за мной снова. Я хочу понять, что происходит, осознать наконец, что значит всё это. Говорят, в середине жизни наступает такой момент... Я обещаю, что вернусь. Ты ослепила меня, стоя в том луче, – он махнул назад, на первую комнату. – Ты будто светилась изнутри. Ты осветила этот мрак, и я сначала боялся даже дотронуться до тебя. Я отнёс тебя сюда, на эту кровать, и лежал, вспоминая, как ты смотрела на меня раньше, а потом понял, что этого больше никогда не будет, и не смог представить, как буду жить без этого. Но теперь это прошло. Ты ослепила меня, и я прозрел и перестал так пристально смотреть на то, что снаружи. Я был ничей, меня подарили и выкупили обратно, как раба, потом я стал твоим, но потерялся, и умирал, не умерев, а теперь я снова твой, твой без остатка, но это уже что-то большее.

– Я когда-то сравнила твои слова с дверью, к которой есть много ключей, и каждый открывает её, но она при этом открывается в новое место. – Аяна гладила его по голове, распутывая волосы, приглаживая длинные пряди. – Люди, которых я встречала на пути, давали мне эти ключи.

– Ты теперь лучше меня владеешь словом. Я одичал и лишь могу пересказывать арнайские надрывные стихи.

– Да. "Прекрасной юной девы грудь целуя, глаза закрою я...". Конда, мне надо идти.

– Да. Тебе надо идти. А то обо мне пойдут слухи. Я тут уже слышал кое-что о парнях, хрупких, как девушки, и о нормах морали. Пока я безумный кир, я могу творить что угодно, но теперь я не собираюсь им оставаться, понимаешь? Я найду этот ключ и вернусь.

– Я знаю.

Он смотрел на неё, прямо ей в глаза, не мигая, не отводя тёмного взгляда, а в зрачках плескались отголоски той бездны, в которую он падал уже много раз, но возвращался, чтобы снова упасть, и снова вернуться, и снова, и снова.

– Я не пугаю тебя? – спросил он, едва заметно сводя брови и чуть задирая подбородок. – Меня тут все боятся.

Аяна будто очнулась, выныривая из этой тёмной глубины. Она прищурилась и положила руку ему на щёку, на упругую бороду, касаясь кончиком пальца бьющейся жилки в маленькой ямке возле козелка уха.

– Нет. Ты не пугаешь меня. Это совсем другое. Меня тоже почему-то многие здесь боятся, и я не понимаю, почему. Я люблю тебя, Конда. Но нам надо будет о многом ещё поговорить.

– И я тебя. Но вот меня как раз пугает эта фраза. "Надо поговорить"...

Он снова улыбнулся несмело, и Аяна схватила и расцеловала всё его лицо, не особо разбирая, что ей попадается.

– Ну в глаз-то зачем... – проворчал он ласково, и она поднялась, морщась от того, что в носу внезапно защипало.

– Ты будешь сегодня окроплять меня своей кровью, или не будем закреплять этот обычай? – спросила она.

– Ты дразнишь меня.

Аяна протянула ему руку, и Конда поднялся и пошёл за ней к двери, но остановился.

– Стой здесь, – сказал он тихо, останавливая её в средней, тёмной комнате, отпуская её пальцы и уходя к двери. – Заходи!

– Ты тут? – спросил мужской голос.

– Да. Как видишь. Я ухожу к себе, – сказал Конда.

– Опять?

– Я не скоро вернусь. Можешь больше не следить. Я сказал.

– Смотри.

Конда закрыл дверь и вернулся к Аяне.

– Орман приходил. Подожди минутку, и можешь идти.

– Кто он тебе?

– Дядя. Муж сестры Пулата.

Аяна смотрела на него, подсвеченного сзади дневным светом, непрямыми лучами солнца, на фоне стен комнаты, которая когда-то была его домом, но теперь напоминала лишь о том, как к нему приводили девушку, которую он не выбирал, и у неё в груди тяжело билось что-то большое и щемящее, и оно мешало ей дышать. Она шагнула к нему, обняла так крепко, как только могла, и с сожалением отступила, хватаясь за ручку двери.

– Как я могу тебя бояться? Я боюсь только обидеть тебя.

– Никогда. Ты моё сокровище, – сказал он, мягко обхватывая пальцами её кисть, скользнув кончиками пальцев внутрь, в ладонь.