15. Ещё ближе

Аяна хранила это его прикосновение, пока спускалась по лестнице на нижний этаж, проходя мимо подозрительно косящегося на неё Арчелла, и пока шла по дорожкам к конюшне, а потом слушала вздохи катьонте в синем, который вернул ей сумку и пояс, и его причитания по поводу того, что каторжники в Рети выглядят лучше некоторых катьонте в Ордалле.

Ташта радостно бежал к конюшне дома Эрке. Аяна чувствовала покалывание в том месте, которого Конда коснулся. Это было совсем по-другому. Совсем не похоже на то, что она чувствовала раньше, когда он касался её.

– Что у тебя с рукой? – спросила Саорин, когда Аяна после прогулки с Гелиэр в саду сидела внизу за миской густой похлёбки с большим ломтём тёмного хлеба. – Ты бережёшь левую руку.

– Ничего. Саорин, как там Илойте?

– Плохо.

– Да сколько же он выпил?

– Они вроде как оплакивали тебя по-настоящему и в конце перешли на рум. Ладно, завтра оклемается. Что уж. Я смотрю, сегодня без приключений?

– О, кого я вижу, – ухмыльнулась Бетилла, заходя к ним. – Саорин, скажи Видане или Уителлу по поводу ледника. Надо его посмотреть. Я вчера клала туда птицу, а сегодня она уже... подозрительная.

– Отложи для котика, хорошо? – попросила Аяна. – Я заберу вечером.

– Ладно. Саорин, как тебе новенькая?

– Луси? Хорошая девушка. Лерту приглянулась, ты заметила?

Аяна сидела, макая хлеб в похлёбку и с удовольствием жуя, потом налила себе добавки и наслаждалась прохладой кухни и болтовнёй женщин, а из окон, слегка приоткрытых, плыли запахи мирабилий, которые чрезмерно усердно поливал Лерт, потому что Луси взялась выбивать коврик во дворе, и Томилл, стоя в теньке у купальни, подшучивал над ними, и они все хохотали, заставляя Бетиллу вздрагивать над стряпнёй и хихикать над собственным испугом.

Она попрощалась с радостной, румяной Гелиэр, и ехала домой мимо порта, по извилистым улочкам и проулкам, за задними двориками и перед парадными фасадами, под широким тёмно-синим небом, по земле, разбитой на континенты, страны, эйноты и дворы, но неделимой, единой, исчерченной паутинами дорог, украшенной зеркалами озёр, выпуклой вышивкой горных хребтов и бархатными пятнами лесов, запорошенной снегом, плавающей в весёлой синей похлёбке океанов с китами, морскими котами и тысячами живых существ, которых никто и никогда не видел, включая, наверно, и того однорогого коня с фургона Кадиара, у которого вместо задних ног был рыбий хвост.

Улочки вели её, сходясь и расходясь, как пути людей по земле, как линии набросков Ансе, которые он делал в сумерках, чтобы с утра, при свете, выделить верные, как дорожки от лапок насекомых, ползущих по запотевшим стёклам помещения зимнего очага, проснувшихся глубокой осенью от того, что комната нагрелась.

Она оставила Ташту в конюшне Перулла, кинув мальчику медяк.

– Спасибо, кир Анвер, – сказал он. – Ты щедрый. Ты лучше осторожнее по ночам, а то, болтают, на улице видели кийина.

– Кого?

– Страшного коня, который выходит из моря и одним укусом отправляет в бездну лейпона. Кийин, ты не знаешь? Он покрыт чешуёй и живёт две тысячи лет.

– Нет, я не знал.

– Говорят, он кусает только тех, кто нарушает заветы добра и совести. Я как услышал, пошёл и два раза руки помыл. Надеюсь, теперь я его не встречу. Спасибо за медяк!

– Тебе спасибо, Сэмилл. Вы с братом молодцы, – сказала Аяна, вороша его вихры и с лёгким замиранием сердца вспоминая Ансе.

Она пересекла улицу, разглядывая фасады домов, подсвеченные закатом, на фоне неба, поражаясь разнообразию окон и слуховых окошек, балкончиков, карнизов, витрин, навесов и крылечек, сравнивая про себя этот ряд домов с рядом корешков книг на полке Конды, разного размера, цвета, формы, а главное, содержания.

Арка приветливо приоткрыла ей тёмный проход. Аяна прошла в него, ведя пальцами по камням стены и заглядывая в окошки кухни, где горел очаг, и доставая шуршащий свёрток из промасленной бумаги с кусочками подозрительной птицы для Ишке. Она растеребила бечёвку, шагнула во двор и наткнулась на руку Кидемты.

Аяна подняла глаза, пытаясь понять, почему ей перегораживают проход, и замерла, стиснув зубы, сморщившись в попытках сдержать внезапно подступающие слёзы, подалась вперёд и сразу отступила на шаг, в тень арки, тихо, тихо, осторожно.

Иллира сидела на стуле, откинувшись на его спинку, Кимат перекладывал гальку из небольшой деревянной миски на булыжники двора, сидя на доске у её ног, а напротив, прямо на камнях, сидел, скрестив ноги, Конда, и глядел на сына с таким лицом, что у Аяны всё перевернулось в груди. Он помогал Кимату укладывать камешки один на другой, осторожно пододвигая пальцами те, что могли, шатаясь, разрушить стопку, и тот заворожённо следил за ним и восторженно вскрикивал, когда стопка всё же разрушалась.

Аяна попятилась обратно в арку и прислонилась спиной к стене, восстанавливая сбившееся дыхание, вытирая рукавом слёзы, и перед глазами стояло одно бесконечно повторяющееся движение двух смуглых рук, случайно, – а может быть, и не совсем, – касающихся друг друга над столбиком из камешков: одной большой, гибкой, с длинными подвижными пальцами, и второй, чуть посветлее, совсем маленькой.

Она отдышалась и шагнула вперёд, кладя ладонь на плечо Кидемты, потом тихо опустила свёрток через перила на площадку перед окном и обошла лесенку, присаживаясь прямо на камни, рядом с пирамидкой, и встречая два взгляда тёмных глаз.

– Мама! – закричал Кимат, вставая с доски и подбегая к ней. – Мама! Камешки!

Она поцеловала сына в висок и перевела глаза на Конду, и ей показалось, что он готов заплакать. Он, не поднимая глаз, легко поднялся на ноги, мягко прошёл по двору и исчез в сумраке арки, по дороге скользнув пальцами по ладони, которую Аяна подняла ему навстречу.

Аяна зажмурилась, обнимая Кимата, но он недовольно отстранился, возвращаясь к игре. Она вздохнула, собираясь встать, и перевела глаза на Иллиру.

Та сидела, взволнованно нахмурившись, на стуле, и держалась за живот.

– Что? – весело спросил Аяна, удивляясь её выражению лица.

– Ничего. Вы смущаете меня. Аяна, веди себя приличнее, пожалуйста.

Аяна недоуменно подняла брови.

– Иллира, он коснулся моей руки. Тебя не смущало, когда ты увидела его спящим на моём покрывале, рядом со мной, но тебя смутило то, что произошло сейчас?

– Он спал, и я не видела, какой он... Он совсем другим стал. Он странный, и ты теперь тоже странная. Такие вещи наедине делаются, Аяна. А ты ещё с бородой своей с этой. Знаешь, что тут болтать начнут, если такое увидят?

Аяна вздохнула и покачала головой.

– Что ты качаешь головой? Ещё скажи, что у вас такое не осуждают!

– Иллира, я ничего не буду говорить... Лучше пойду покормлю Кимата и уложу его спать, хорошо? – улыбнулась Аяна. – Он выглядит немного усталым.

– Конечно, он усталый, столько играть.

– Столько играть?

– С обеда. Когда ты ему сказала?

– Недавно.

– Понятно. Он так смотрел, будто боялся моргнуть или проснуться. Еле заставила подойти и познакомиться. Аяна, прошу, не делайте так больше на людях. Это очень... откровенно.

– Я не совсем понимаю, о чём ты, но постараюсь так больше не делать, – честно пообещала Аяна.

Ишке шелестел краями промасленной бумаги, поедая кусочки мяса, и Аяна проснулась.

– Ишке! – позвала она, и он оторвался от еды и навострил уши. – Ненасытная ты морда, – упрекнула она его. – Сколько можно есть?

Внезапно Аяна с удивлением почувствовала, что и сама тоже бы не отказалась от полуночного ужина. Она хмыкнула, натянула сапоги и тихонько вышла, погладив по голове спящего Кимата, набрала в погребе тарелку еды и вернулась в кровать, по дороге прихватив светильник с кухни.

– Ты всё ещё ешь? – спросила она Ишке, который сидел, облизываясь, и он тяжело спрыгнул на кровать, бодая её головой. – На, вот ещё кусочек сыра. Вот же ты балбесина!

Она жевала лепёшку, глядя, как он обнюхивает покрывало в поисках крошек, и запивала молоком. Ишке поднял голову и прислушался.

– Что? – спросила Аяна, прекращая жевать и тоже прислушиваясь.

Ишке в два прыжка сиганул в окно и исчез за перилами, в арке. В окне возник большой тёмный силуэт, и в следующий миг Конда спрыгнул к ней на кровать, бросая на пол сапоги.

– Конда! Тут есть дверь! Почему ты ходишь ко мне через окно? – тихо воскликнула она, ставя на стол чуть не расплескавшийся стакан молока.

– Тише, – сказал он, запуская руку ей в волосы. – Тише.

Небо светлело, с каждым мгновением разгораясь новыми неожиданными оттенками рассвета. Аяна лежала, распутывая пальцами волосы Конды, потом протянула руку вниз, к сумке, и достала гребешок.

Конда приоткрыл один глаз, увидел гребешок и слегка отодвинулся.

– Не бойся. Это не больно. Я тренировалась, – сказала Аяна, нежно прижимая его рукой за затылок и не давая отстраниться.

– Тренировалась?

– Да. На котике. Ты не видел кота? Он убегает, когда ты приходишь.

– Не видел. Хорошо. Расчеши меня, мне стыдно идти к цирюльнику в таком виде.

– Я могу постричь тебя, – сказала Аяна, разбирая колтуны на его голове. – Чтобы облегчить задачу цирюльнику.

– Может быть... Не сейчас...

– Как скажешь. Ляг спиной ко мне, тут ещё немного осталось.

– Подожди. Я голодный.

– Вот молоко, а ещё лепёшка, немного сыра и...

– Нет. Это потом. Ты слишком долго была так далеко. Мы не разбудим его?

– Нет. Он спит ещё крепче, чем ты по утрам, – улыбнулась Аяна. – Теперь я близко.

– Недостаточно близко.

Он сидел, скрестив ноги, на кровати напротив неё, и жевал пышную лепёшку, роняя крошки в бороду, а с неё – на светлое покрывало. Аяна улыбалась глазами и краешками губ, глядя, с какой скоростью убывает лепёшка.

– Держи молоко.

– Спасибо, – сказал он с набитым ртом. – Это Иллира печёт? Очень вкусно.

– С Кидемтой.

– А. Девушка, похожая на эдселе?

– М-м?

– Кутарское поверье. Если воин славно бился и погиб, его душу с поля боя в оуран сопровождает прекрасная и мощная дева-эдселе. У них в Кутаре там свой оуран, наверное.

– Я, наверное, не попаду в ваш оуран. Я попаду в нашу долину духов. Правда, не знаю, принимают ли там убийц.

Он замер, не прожевав кусок.

– Ты говорила что-то об этом... Но мы тогда говорили... о другом. Расскажешь?

– На меня напали двое в постоялом дворе. Верделл пырнул одного ножом, а второго я... убила табуреткой. Он не мог остаться в живых после того звука... Но у меня не было выбора. Я носила Кимата, и я принадлежу тебе. Я не могла простить.

– Ты не принадлежишь мне. Ты не вещь.

– Ты понял, что я имею в виду, Конда.

– Когда я увидел тебя впервые, – сказал Конда, придвигаясь поближе и отряхивая пальцы, – ты была как нежный цветок, испускающий затаённый свет, как чиарэ посреди штормового моря. Но теперь ты изменилась. Ты осталась хрупкой и чистой, но стала безжалостной, как сам шторм.

– Это плохо? Ты не будешь меня бояться?

– Нет. Я теперь принадлежу этому шторму. Он внутри меня и снаружи, но это лишь состояние моря. Мы все меняемся. Это хорошо. То, что не меняется или противится изменениям – медленно умирает. Если человек защищался, это не отягощает его. Отягощает совесть только то, что человек сдаётся, не пытаясь бороться за свою жизнь.

– У нас говорят, что те, кто сдаются трудностям, не попадают в долину духов и остаются бродить по земле, пугая других.

– У нас только врэки ходят по земле, восстав из мёртвых. Но они ходят в телесной оболочке, правда, потрёпанной... а не как бесплотные духи.

– Я иногда чувствовала себя бесплотным духом, особенно когда была ондео.

Конда поперхнулся.

– Ч... Что? Ондео?